– Иная грязь никогда не отстирывается, – начал было Михаил Ярославич.
– Это на княжеском одеянии, а на христианском по-другому, – поправил Петр. – А чтоб легче было, вспомни о Прощеном воскресенье. Там все друг перед другом каются и ничего. Считай, послезавтра оно для тебя наступит.
– Считай… Легко сказать, – вздохнул Михаил Ярославич. – Сам-то я ведаю, когда оно на самом деле должно быть.
– Ведаешь?! – ахнул Сангре, намеренно преувеличивая свое возмущение. – А ты часом заветы Христовы не запамятовал?!
– А при чем тут…
– При том, что для истинного христианина каждый день должен быть Прощеным воскресеньем, ибо возлюбить ближнего – главная его заповедь, а все остальные уже из нее следуют. Знаешь, один мудрец как-то сказал:
…Каждый поступок имеет значенье;
Только прощая, получишь прощенье…[44]
Князь почесал в затылке и озадаченно протянул:
– А ить верно. Ишь ты яко изогнул, – уважительно покосился он на Петра.
– Если верно, значит не изогнул, но выпрямил, – поправил его тот. – А когда человек навстречу шаг делает, другой призадумается, а там – как знать, может, и сам к тебе шагнет. Я уже Кирилле Силычу слова Екклесиаста напоминал, и тебе их готов повторить: «Время всякой вещи под небом». А от себя добавлю, что стать мудрым очень легко. Надо лишь точно угадать, что надлежит делать именно в это время: разрушать или строить, сетовать или плясать, раздирать или сшивать.
– И какое же ныне время?
– Обнимать, а не уклоняться от объятий.
Князь уважительно покосился на Петра.
– Эва, с каким подходцем могёшь. Таковского я и от отца Александра не слыхал.
Сангре пожал плечами.
– Потому что он в основном о духовном думает, как подобает священнику, а я и про мирское не забываю.
– Наговорил ты изрядно, – тяжело вздохнул Михаил Ярославич. – Ладноть, помыслю об изреченном тобой. Токмо…
Он нахмурился, очевидно представляя, что ему надлежит сделать, мрачно засопел и сурово крякнул. Тяжелые увесистые кулаки его сжались так, что побелели костяшки пальцев – вновь давала себя знать гневливая натура. Петр мгновенно оценил ситуацию и решил сыграть на упреждение, грозно рявкнув:
– Да все я прекрасно понимаю! Себя ломать – это ж какую силищу внутри иметь надо, какую волю! – специально повысил он голос, изображая бурное волнение, и даже вскочил на ноги. – А как иначе?! Нет, вот ты скажи, как?!
Демонстрируя гнев, он принялся нервно ходить по шатру, продолжая громогласно возмущаться и тем самым предупреждая возможную вспышку княжеского гнева. Пусть получится, как при тушении лесных пожаров, – пал, запущенный навстречу основному огню. И ведь удалось ему задуманное – угомонился Михаил Ярославич. Более того, даже сам успокаивать Петра принялся.
«А если он сейчас пойдет советоваться с боярами, включая Кириллу Силыча, который должен поддержать мою идею – тогда и вовсе ой! – понадеялся Сангре и облегченно вздохнул: – Теперь можно и на базар катить».
Глава 26Разносторонний мушкетер
Базар, к тому же походный, временный, был бестолковым и обширным – раскинулся чуть ли не на километр. Хватало там и палаток, и обычных лотошников. А уж лица… Каких только не встретишь. Тут тебе и носатые армяне с белозубыми грузинами, и надменные азиаты: бухарцы, самаркандцы, выходцы из Мерва, Ургенча и прочих городов Маверенахра, чуть поодаль – смуглые генуэзцы, надменные венецианцы, радушные греки, льстивые ромеи, а еще дальше – невозмутимые арабы, а пройти чуть вперед – вспыльчивые касоги и горячие аланы. Хватало и русичей.
Но больше всего насчитывалось представителей «богоизбранного» народа. Или так казалось от того, что они громче и настойчивее всех прочих зазывали к себе. А может потому, что они пребывали повсюду и торговали абсолютно всем.
Зато среди покупателей, разумеется, преобладали татары. Серебра у них, как подметил Сангре, практически не имелось, но они прекрасно обходились и без него, устраивая мену – товар на товар.
Петр вразвалку шел мимо, не подходя ни к кому из торговцев, ибо следовало тщательно выбрать подходящего, причем желательно сработать с первой попытки. Вторая – это край, предел, которого лучше избежать, ибо неизвестно насколько длинным окажется язык у того, первого, с кем не получится договориться.
Именно потому Сангре вообще ни к чему не приценивался и бродил в этом скопище, как могло показаться, совершенно бесцельно. Для начала он собирался услышать русскую речь, притом исходящую не от русича – еще чего, может признать кто-то из побывавших в Твери. И без того сопровождавший его «Папушник (Эльф-Сниегас остался с лошадьми) несколько раз предупреждал его:
– Боярин, левее впереди в двух саженях, тверской купец… Правее от тебя в трех саженях тоже на торжище тверском видел… Впереди ряд – не ходи в него – сразу двое стоят…
– Молодцом, Вовка, умница, – всякий раз приговаривал Петр. – И что бы я без тебя делал. Бди дальше. А московских, у которых мы покупали, точно никого?
– Я б вмиг подсказал, – смущенно, словно это была его вина, вздыхал Лапушник.
– И купца-литвина не видно?
– Не видно, – печальным эхом отзывался паренек.
– Ладно, не горит, – успокаивал себя Сангре.
И вдруг он остановился как вкопанный.
Стоящий подле своей палатки небольшой тощий человечек широко улыбался, как и многие, протяжно зазывая своих покупателей, но делал это достаточно оригинально, аж на нескольких языках, среди которых был и русский. Причем, судя по акценту, человечек явно принадлежал к землякам должника Изабеллы.
Небрежно подойдя к нему, Петр лениво посмотрел на товар, разбросанный по прилавку, презрительно потыкал пальцем в пяток кусков сукна, явно служивших образцами. Человечек радушно затарахтел, начав расхваливать качество и расцветки и уверяя, что у него в наличии все, какие только могут быть на свете.
– Мне бы цвета мокрого асфальта. Есть такие? – полюбопытствовал Сангре.
– А как же! – всплеснул руками человечек. – Само собой. Чтобы у Шмуля не было цвета мокрого асфальта – это же смешно.
Он действительно извлек из-под прилавка кусок сукна темно-серого цвета и, склонившись поближе к Петру, заговорщически шепнул:
– Сейчас во всей Франции это самый ходовой цвет. Очень хорош в дальнем походе – пыль на нем вовсе не видна. А уж прочное какое – сноса не будет. Даже правители им не брезгуют. И французский король Людовик, и император Священной римской империи Фридрих…
– Ой, ну я тебя умоляю! – прервал его речь Петр, припомнивший кое-что из рассказов Изабеллы, а заодно романы Мориса Дрюона. – Таки не надо размазывать белую кашу по чистому столу, а то мне сделается дурно. Сдается, во Франции ныне правит Филипп Длинный, пятый этого имени. Да и у императора имя не Фридрих, а Людвиг.
Шмуль восторженно ахнул, умиленно прижав руки к груди:
– Наконец-то святой, благословен он[45], послал мне настоящего покупателя, которого я давно поджидал! – прижав руку к сердцу, затараторил он и, вновь привстав на цыпочки, понизил голос. – Я ж нарочно путаю имена королей, чтобы сразу стало ясно: этот очень глупый покупатель и ему можно всучить какую-нибудь залежалую дрянь, не жалко. Этот из умных, ему надо продать доброе сукно. Ну а столь мудрому, знающему не только название нашей смолы на латыни, но и имена всех королей и императоров, я продам такое, что надо обойти весь белый свет и лишь тогда, да и то не обязательно, он сыщет что-то похожее и столь же чудесное. Какой праздник у меня нынче на душе, господин… – И он вопросительно уставился на Сангре.
Тот горделиво подбоченился и выдал:
– Дон Педро де Сангре, благородный идальго из Арагона, – приставку де ла Бленд-а-Мед он, держа в уме язвительный комментарий Улана, благоразумно опустил, чтоб лишний раз не позориться. Зато, припомнив родовое древо Изабеллы, многозначительно добавил: – Я из той ветви, что имеет среди своих предков самого Сида Кампеадора. Правда, по материнской линии. Слыхал про такого?
– Боже ж мой! – На сей раз Шмуль прижал к груди обе руки. – Ну как же не слыхал, конечно же слыхал, как можно. Любой приличный человек, услышав про потомка самого Сида Компеадора, может лишь замереть от восторга и сказать…
– Вай мей! – невозмутимо продолжил Сангре.
Шмуль осекся и удивленно уставился на потенциального покупателя. Пауза длилась недолго.
– А могу я узнать у господина… – Он смущенно замялся.
– Про моих предков по батюшкиной линии, так? – продолжил Петр.
– Ну что-то вроде того…
– А ты сам? – поинтересовался Сангре. – Шмуль бен…
– Хаим, с позволения господина.
– Вот и чудесно, – кивнул Петр. – Таки шалом тебе, Шмуль бен Хаим и, с учетом моего приветствия, давай оставим в покое моих предков, бо ты сам за них все понял. И где мы с тобой можем поговорить, как два приличных человека, чтобы никакой любопытный поц не помешал нам обсудить один исключительно важный вопросец?
Торговец задумался, оглянулся по сторонам, негромко свистнул и, откуда ни возьмись, за прилавком появился точно точно такой же человечек. Ну разве еще ниже ростом.
– Это мой брат Мендель, – пояснил Шмуль. – Тут такие люди, что товар и на миг нельзя оставить без присмотра, Просто тьфу на них, совсем негодные люди. А мы сейчас пойдем во-он туда, – ткнул он пальцем в большую юрту, стоящую в некотором отдалении от базарных рядов.
В юрте оказалось прохладно, но неуютно – повсюду царил хаос, а количество наваленных товаров превышало все разумные пределы.
– Я недавно приехал и пока не успел как следует расторговаться, – виновато пояснил Шмуль. – Потому и не смогу от всей души угостить почтенного господина, хотя первого покупателя вовсе без ничего отпускать не принято, а потому кое-что я для него найду. Изя, детка, – хлопнул он в ладоши, и когда перед ним появился какой-то чумазый малец в одежде, из которой он явно вырос, притом как бы не в позапрошлом году, ласково обратился к нему. – А принеси-ка нам – мне и моему дорогому гостю – всего самого лучшего.