Все дело было в том, что Виктор, помимо усиленных занятий по своему основному профилю и тренерской работы, числился сотрудником ПНИЛ в ГИФК.
Непонятно? Я б тоже сразу не сориентировался. Объясняю. ПНИЛ — это проблемная научно исследовательская лаборатория. А ГИФК — государственный институт физической культуры. Расположенный в столице нашей родины. Вот там-то и водились приснившиеся мне крысы, не в институтских коридорах, а в лаборатории, конечно.
Кроме всего остального, Виктор еще получал заработную плату в этой лаборатории. Институт физической культуры он закончил не напрягаясь и, собственно, не покидая спортзалов даже во время сессий. Теперь там же он учился в аспирантуре, делал вид, что готовит кандидатскую. Впрочем, надо отдать ему должное, не особенно активно.
Как называлась его тема, я толком не помнил, хотя Витька мне ее озвучивал неоднократно. Приблизительно она звучала так: «Влияние больших физических нагрузок на изменение структуры и химического состава мышечного волокна». Если Витька не привирал, работа эта была секретной, и занималась этим направлением, кроме него, целая группа ученых.
Я всегда подтрунивал над Виктором, недоумевая — какие могут быть ученые в спортивном институте? Посудите сами. Собрались вместе бывшие борцы, каратисты, боксеры, метатели молота и толкатели ядра. Ни для кого особым секретом не является, что эта публика с большим трудом вспоминает таблицу умножения и то, зачастую, только с помощью калькулятора. Какие «изменения структуры» и тем более «химический состав»? Менделеевы хреновы в кедах и борцовках…
Устроили себе тусовку на площадях института физкультуры, а для вящей солидности обозвались «Проблемной научно-исследовательской лабораторией». Гимнасток им там для полного научного экстаза не хватает. Виктор не спорил только с моей последней посылкой — женщины действительно не помешали бы им в извечном творческом поиске, а со всем остальным категорически не соглашался.
В качестве подтверждения серьезности их научных изысканий он приводил в пример опыты с крысами. Но последний эпизод с этими животными только упрочил мою позицию. Именно эта история, по всей вероятности, и послужила основной посылкой моему мозгу для создания сна с гребущими на байдарках крысами. Звучала она, со слов Витьки, примерно так…
В порядке экспериментов, они, как все великие ученые, издевались над братьями нашими меньшими. Павлов над собаками, Преображенский над кроликами, Шариков над котами, а друзья из «Проблемной научно-исследовательской лаборатории» мучили крыс. Выглядело это занятие наукой таким образом.
В лаборатории стояла огромная бочка с водой. Туда по графику бросали крыс. Края емкости были достаточно далеко от воды и бедные животные не могли оттуда выбраться без посторонней помощи и чупахались там, пока спортсмены-исследователи не благоволили их извлечь из бочки.
Поначалу эти опыты длились несколько часов, затем продолжительность водных процедур была увеличена до суток. А потом экспериментаторы начали привязывать к конечностям крыс свинцовые мерные грузики.
Описываемые ниже события произошли в тот момент, когда крысы достигли веса в пять-семь килограммов и могли свободно держаться двадцать четыре часа на поверхности с килограммовой гирькой на лапе.
Цель этого многолетнего эксперимента, как я уже говорил, обозначалась в названии кандидатской работы Виктора: — «Влияние больших физических нагрузок на изменение структуры и химического состава мышечного волокна». Практическое же изучение сводилось к снятию мышечного среза с бедра крысы после каждой из этих перманентно возрастающих нагрузок и групповое разглядывание его под микроскопом, обработка химикатами, пробование «на зуб» и прочее.
Причем, самым противным во всем этом было, по словам Виктора — подготовка режущего инструмента. Ткани надо было снять так мало — разрез должен был происходить на молекулярном уровне, — что скальпель алмазными тряпочками шлифовали сутками с такими нежными усилиями, которые можно сравнить только с поглаживанием носика любимой женщины маленьким птичьим перышком.
А закончилось это великое исследование во время празднования Нового года. Просто и банально. Крысы, которые героически сносили все издевательства на протяжении многих лет, во время праздничной пьянки, длившейся несколько дней, были забыты в бочке и все до одной просто утонули. Что я говорил? Спортсмены есть спортсмены. Как теперь будет творить свою кандидатскую работу Виктор, было непонятно.
Я зевнул, дотянулся, не вставая с постели, до мобильного, лежащего на столе, и набрал номер этого экспериментатора:
— Ну, что вы там, в столице, всех крыс уже перетопили, Энштейны в спортивных костюмах?
— Это кто такой грамотный? Уж не Скиф ли, который по ходу имеет два высших образования? И оба незаконченные.
— Точно. Он. Здорово, Витька!
— Привет, Жека!
— Как там столичное ничего поживает?
— Не дождетесь! А у вас, в провинции, как дела?
— Да помаленьку. Вашими молитвами.
— Ну, так молимся, не останавливаясь.
— Спасибо. Чувствуется.
— А у нас горе. Весь институт остался без курятины. Весь, не весь, а пятьдесят процентов точно. И самое хреновое, что моя лаборатория входит в эту половину. Впервые за три с лишним года мне придется идти за курицей в магазин, — пожаловался Виктор.
— Ничего не понимаю, — честно признался я.
— Что же тут непонятного? Хана всему…
— Что-то серьезное? — озаботился я.
— Конечно. Вся наша лаборатория и довольно большая часть моего института осталась без курятины.
— Объясняй толком. О чем речь? Причем здесь куры? Дохнут обычно первыми крысы, так вы их уже благополучно препроводили в мир иной. Или новых завели?
— Нет, крыс других пока нет. — Голос Виктора стал противно-жалостливым. — Еще слишком велика и тяжела боль от утраты…
— Тогда что? У вас там какое-то токсическое отравление, эпидемия индонезийского гриппа или радиационный выброс?
— Ни то, ни другое, ни третье, — продолжил Виктор нормальным голосом. — Кстати, такой болезни у пернатых, как ты сказал, нет. Куриный грипп…
— Я не собираюсь лечить петухов. Не перенапрягайся. Если не эпидемия, тогда что у вас там происходит? — перебил я.
— Рассказывать по порядку?
— Давай.
— Ты никогда не занимался научной работой и тебе, обычному спортсмену в прошлом, историку в настоящем и, возможно, будущем, понять всю глубину, безусловно, трудно…
— Я уж попробую.
— Хотя бы попытайся. Моя лаборатория, как я неоднократно тебе рассказывал, находится на острие научных событий, актуальных на данном историческом отрезке времени во всем мире, — начал излагать Виктор. — Кроме опытов с крысами, в рамках моей диссертации мы проводили три года и семь месяцев научные исследования с пернатыми, в частности с петухами и курицами…
— У вас что, в лаборатории две бочки? Почему ты об этом не упоминал раньше? И вы там учите петухов плавать и нырять?
— Бочка у нас одна.
— И как же вы выкручивались все это время?
— Приходилось как-то.
— Искренне сочувствую.
— Скиф, твой уровень компетентности не позволяет мне на должном уровне объяснять суть проводимых нами экспериментов, — возобновил свои издевательские речи Витька, — к тому же они проходят в режиме максимальной секретности…
— Еще бы! Про секретные издевательства над крысами я знаю, а про несчастных куриц еще нет. Этот факт ты умолчал.
— Тогда слушай и не перебивай. Мы с коллегами бились над этой задачей очень долго…
— Я помню — три года и семь месяцев. Если с уровнем компетентности по вашим разработкам, как ты говоришь, у меня проблемы, то с памятью, слава Богу, пока таковых не наблюдается.
— Это радует. Хоть что-то у тебя функционирует без существенных погрешностей. Наша работа в этом направлении заключалась в получении фермента из слезы петуха…
— Господи… Неисповедимы пути заблудших чад твоих. — Не удержался я от комментариев, уже всхлипывая от смеха.
— Напрасно скалишься. Цель этой работы чрезвычайно важна…
— Для кого?
— Для нашего государства. С помощью этого вещества, по расчетам отечественных ученых, выполненным ранее, можно было бы сделать прекрасный биостимулятор. Проще говоря — допинг для спортсменов. Так тебе будет понятней. Идеальный…
— Ты хочешь сказать, что из одной слезы петуха получится большое спортивное счастье? — Я продолжал смеяться.
— Абсолютно правильно ты подумал. Только получилось бы… Заметь, это был бы препарат, не выявляемый никакими из применяемых сейчас тестов при допинг-контроле.
— Чего только не приснится ночью…
— А-у-у-у-у, сейчас день, Скиф. Посмотри в окно.
— Вижу. Продолжай свою кошмарную историю. Что для этой великой идеи исполняли для вас петухи с курицами?
— Ничего такого…
— А «нетакого»? Сейчас, я прикину… Вы их запускали на тренажер «беговая дорожка». И обязывали неделями безостановочно накручивать километраж?
— Нет.
— К лапам привязывали гири и заставляли прыгать, помещая на раскаленную металлическую поверхность?
— Зачем?
— Чтоб отдали фермент, твари пернатые…
— Нет. Сколько в тебе садизма, Скиф.
— Почему во мне? Это же вы у себя в лаборатории над тварями божьими измываетесь. Исследователи хре…
— Здесь можешь прерваться.
— Так и сделаю.
— А садист ты потому, что строишь версии таких изощренных пыток для животных…
— Интересная логика. Вы их мучаете, а я живодер.
— Так и есть. Версии закончились?
— Что еще можно предположить? Менее жестокое, — прикинул я, и оно сразу придумалось. — Или более, как на это посмотреть. Неужели вы бедных кур с петухами «Храброе сердце» с Мэлом Гиббсоном в главной роли заставляли смотреть?
— А это еще для чего?
— Как для чего? Чтобы прослезились, — развил я свою мысль. — Вам же фермент из слезы добыть надо было.
— Нет. — Настал черед смеяться Витьке. — Методы были другие, не столь радикальные, но суть ты уловил правильно. Моя лаборатория пыталась добыть фермент слезы петуха, для изготовления идеального биостимулятора, проще говоря, допинга. Отсюда и режим секретности. А то я слышал нотки недоверия…