– Ну и задачу ты мне подкинул.
– Хочешь жить – умей вертеться. Но и это, Паша, не всё. Помнишь, год назад, когда мы готовили Шилова, его тайно фотографировал какой-то мальчишка? Рыжий такой. В оспинах.
– Федя Волков? Так он погиб.
– Как «погиб»? – вскинулся Старков. – Когда?
– Да буквально спустя несколько дней после той съёмки. Глупая история. Девчонку хотели то ли изнасиловать, то ли ограбить. Он вступился. Вот его финкой и пырнули.
– Нашли?
– Кого?
– Кто пырнул?
– Нет. По горячим следам не успели, помешал авианалёт, а после тех и след простыл. А зачем он тебе?
– Нужны его фото. Они у тебя сохранились?
– Нет. По личному распоряжению Берии всё подчистую подгребли, когда Шилов ушёл за линию фронта. В том числе и фотоплёнку, которую он отснял на даче.
– Фотографии остались? – с надеждой в голосе проговорил Старков.
– Только Шилов. В анфас, профиль. Пять штук.
– Понятно. – Старков расстегнул ширинку, подошёл к писсуару. – Паша, а где другие плёнки?
– Какие другие? – голос Фитина дрогнул.
– Повторяю ещё раз, – спокойно отозвался Старков, опорожняя мочевой пузырь. – Паша, если хочешь сохранить жизнь себе и своим родным, делай то, что я тебе говорю. И доверься мне.
– Но я действительно не понимаю, о чём речь.
– Паша…
– Мне что, перекреститься? – вспыхнул, как порох, Фитин. – Или на колени пасть? Прямо здесь, в сортире?
Старков поморщился: моча с болью пробивала себе дорогу на свободу. Вот ещё один повод для оптимизма.
– Успокойся. Верю. Сколько, ты сказал, забрали «дачных» плёнок?
– Одну.
– Точно одну?
– Я сам расписывался в акте передачи.
– Вот! – Глеб Иванович застегнулся, после чего принялся мыть руки. – А теперь скажи: каким фотоаппаратом пользовался Волков?
– Если не ошибаюсь, «лейка».
– Ты не ошибаешься, Паша. Он пользовался именно им. И заряжал его, я тебе напомню, плёнкой на 1178 миллиметров. А в ней, Паша всего-навсего двадцать четыре кадра. Так-то вот! Официальных фотографий Шилова мы сделали семь. Из них у тебя осталось пять. Две ты передал. Далее. На двадцати двух, да, да, Паша, на двадцати двух снимках, что нам передал фотограф, я это точно помню, Шилов зафиксирован во время работы. Со мной и Кимом. – Старков снова подошёл к генералу. – Двадцать два плюс семь – сколько будет? Верно, двадцать девять. Выходит, плёнок было, как минимум, две. Встаёт глупый вопрос: если Лаврентий забрал одну, где вторая?
Фитин напрягся, вытянулся в струну, вцепился взглядом в лицо старика.
– В тот день, когда фотографировал Волков, к вам приезжал Берия.
– Именно, Паша. Именно! – Глеб Иванович теперь говорил ещё тише. – Именно потому мальчишка и погиб. Конечно, нет никакой гарантии, что он заснял Берию с Шиловым. А если таки сфотографировал?
– На той плёнке, что была у нас, Берии нет.
– А на второй? Её нужно найти.
– Да даже если плёнка и была, – тяжело выдохнул Павел Николаевич, – её давно уже прибрали к рукам люди Берии. Считай, год прошёл. Они скорее всего и на дому у пацана шмон навели.
– Конечно, навели. – Старков и не подумал спорить. – Только меня интересует одна деталь.
– Какая?
– Почему фотограф отдал нам одну, а вторую оставил себе?
Генерал потёр лоб широкой, крепкой ладонью.
– Хрен его знает.
– Вот именно. – Полковник прикрыл окно. – Если на второй плёнке были исключительно конспиративные снимки, и мальчишка нам её не отдал, вывод: он её спрятал. Что-то, видимо, напугало пацана. И крепко напугало! Следишь за мыслью? Но здесь имеется и положительный момент: если мальчишка так испугался и спрятал плёнку, то он бы не стал прятать там, где её смогут быстро найти. Наверняка хранил в очень хорошем месте.
– Точно так же об этом мог подумать и Берия. – Фитин со злостью отмахнулся от назойливой мухи.
– Мог, – согласился Глеб Иванович. – И скорее всего, именно так и думал. Больше того, вполне возможно, его люди ту плёнку нашли. – Старков вскинул голову и посмотрел в глаза собеседнику. – А если нет? Если не нашли? Паша, это шанс. Маленький и ненадёжный. Но шанс. Не воспользоваться им мы не имеем права. Я не имею права.
Фитин молчал. В голове кружилась только одна мысль: неужели это когда-то закончится? Господи, как он устал от всего. Устал ждать ночами, что вот-вот в дверь позвонят, а потом станут стучать прикладами винтовок. Днём устал вздрагивать от каждого телефонного звонка. Устал на совещаниях и заседаниях смотреть в стол, тем самым скрывая страх. Устал врать жене. Да что жене – самому себе устал врать.
– Адрес фотографа я напишу под фамилией Волков в списке, что тебе принесёт мой помощник. Если что, это будет список с именами и адресами твоих сотрудников. Давал мне для уточнения для оформления продовольственных пайков их семьям. Кстати, как для информации. Может, я и ошибаюсь, но во время похорон Волкова мне показалось, будто к матери фотографа был неравнодушен один старичок. Очень деликатно её поддерживал. И о Фёдоре говорил душевно, как о близком человеке. Но вот кто он такой – не знаю. А с Жуковым? Дай подумать.
– Только поторопись. Времени крайне мало.
– Сам знаю. – Павел Николаевич нервно прошёлся пальцами правой руки по пуговицам кителя. – Глеб, ты вот что мне скажи. Не боишься вот так все стрелки перевести на себя и покончить с собой?
Острый кадык на тонкой шее старика резко дёрнулся вверх.
– Боюсь, Паша. Очень боюсь. Но разве есть выбор? Паша, на этом весь мой план и построен, что все концы будут вести к покойнику. А с трупа, как тебе известно, взятки гладки.
– Берия всё равно не успокоится.
– А вот это как сказать, Паша. Если найду плёнку, Лаврентий Павлович не то что мне, он никому ничего не сделает. Потому как ему придётся молчать в тряпочку. Иначе его сожрут со всеми потрохами. И даже САМ, поверь мне, ничего не предпримет, чтобы спасти его.
Рейхсмаршал явился в министерство пропаганды, вотчину Геббельса, без предупреждения. Войдя в кабинет, как обычно, небрежно вскинув правую руку в нацистском приветствии, Геринг оккупировал одно из двух кресел, с трудом скрестив толстые ноги.
– Герман, одну минутку. Срочное дело.
Геббельс возвышался над своим столом, делая вид, будто вносит поправки в текст будущей речи, хотя на самом деле он в данную секунду думал о том, зачем к нему приехал «боров»?
Перед приездом рейхсмаршала он работал над речью, которую собирался произнести в суде, во время процесса над заговорщиками. Появление толстяка выбило его из рабочего ритма.
Геринг обладал уникальной способностью: достаточно было одного его присутствия, чтобы все окружающие, как бы они заняты ни были, всё бросали и вертелись только вкруг него одного. И тому был не страх или почитание. Просто Геринг, как некогда заявил один из тибетских шаманов, с которыми налаживали контакт Геббельс и Гиммлер (вообще-то, первым нужно было ставить имя Гиммлера, потому как именно он стал инициатором тех встреч, но Геббельс всегда в данном списке ставил своё имя спереди: он-то знал, кто нёс на себе основной груз переговоров), обладал сумасшедшей внутренней энергетикой, которая сметала всё на своём пути. Когда «боров» услышал данную характеристику себе, он тут же поменял своё мнение о прибывших в Берлин тибетцах, хотя до той поры относился к тем пренебрежительно и терпел их, исключительно выполняя приказание фюрера.
Вот и на этот раз Геринг вроде ничего не делал, только молча сидел в ожидании. А он, Геббельс уже не мог связать и двух слов. Проклятие какое-то…
А Геринга бесил театрально-деловой вид соратника по партии, который вечно строил из себя гения мировой пропаганды и культуры. Впрочем, на сей раз рейхсмаршал решил волю чувствам не давать: в конце-концов, кто здесь хозяин?
– Герман, говорят, вы вчера встречались с нашими промышленниками? – Геббельс произнёс фразу тихо, не отрываясь от текста.
– А что, у нас уже можно встречаться с чужими промышленниками?
– Вы прекрасно поняли, что я имел в виду.
– Следите за мной?
– Нет. Но данным фактом был недоволен Шпеер. Из чего я сделал вывод: встреча носила личный характер.
– Ошибаетесь, – уверенно отозвался Геринг. – А чтобы убедиться в моих словах, можете опросить всех, кто там присутствовал. Этих жмотов и сквалыг. Круппа, Шахта… Мы ездили вместе с фюрером. И они нам не дали ни пфеннига! Скажите, Йозеф, как можно вести войну, когда тебе не дают денег?
– Настоящему фюреру совсем недавно тоже отказали. И именно те самые люди.
Геринг промолчал.
Геббельс знал о результатах встречи. Его о них проинформировал президент имперского рейхсбанка Вальтер Функ. Правда, он сообщил и о другом факте, будто в конце встречи с Герингом общался сам Крупп тет-а-тет. Но вот о чём шла речь, этого-то министр пропаганды как раз и не знал.
– Как себя вёл Бургдорф?
– Именно об этом я и хотел поговорить. – Геринг, приподняв зад, обеими руками ухватился за подлокотники и придвинул кресло ближе к столу. – Наш малыш, кажется, начинает чувствовать себя настоящим фюрером.
– Разве это плохо? Мы сами этого желали.
– Я? Нет. Я как раз хочу, чтобы кукла оставалась куклой. Которой можно было бы манипулировать. Которую можно спрятать в коробку. А не вздрагивать от того, что она выкинет в следующий момент.
– У вас имели место неприятности?
– Пока нет. Но могут быть. – Геринг всем телом откинулся на спинку, от чего кресло заскрипело. – Йозеф, я вчера не мог избавиться от мысли, будто передо мной Ади. Даже когда мы ехали в автомобиле, он продолжал играть. Этот паразит копирует Гитлера везде!
– И что вас напугало?
– А вы правы. Да, меня испугало. – Геринг рывком склонился в сторону Геббельса. – Меня испугало то, что если бы он вдруг сказал охране арестовать меня, я бы сейчас сидел за решёткой. Если не хуже.
– Вы начинаете бояться своего детища? – Геббельс по-отечески улыбнулся.