Андреев вставил в дуло шомпол, принялся прочищать ствол.
– Ладно, забудь. Не с той ноги сегодня встал. – Командир разведвзвода кивнул головой на автомат, выданный Киму. – Осмотри. Привыкни. Тебе с ним воевать.
Рыбак расстелил на столе чистую портянку, положил рядом с ней ППШ. Капитан скептически кивнул головой на материю:
– Смотри, чтобы нити в механизм не попали.
– Не впервой.
Ким отточенными движениями рук в несколько секунд разобрал оружие. Заметив восхищённый взгляд Андреева, капитан пояснил:
– Я под Москвой три месяца в окопах провёл. Зимой, с сорок первого на сорок второй. В 328-й стрелковой дивизии. В отряде лейтенанта Лазненко.
– Героя Союза?
– Его самого.
Капитан, на этот раз с невольным уважением, посмотрел на гостя.
– Наслышан.
– У нас тогда из двадцати семи человек осталось в живых четверо. Мне повезло, даже не ранило.
– А я в ту зиму учился на артиллерийских командирских курсах.
– Из артиллерии – и в разведку? – Ким улыбнулся.
– Случается.
Рыбак по голосу Андреева почувствовал: попустило. Командир разведчиков вроде как начал оттаивать. Но «давить» дальше чекист не стал: всему своё время.
За тонкой материей палатки послышался шорох.
– Товарищ капитан, – в полог просунулась коротко стриженная голова солдата, – кухня прибыла.
– Отлично. – Затвор ППШ со щелчком встал на место. – Давай, капитан, пойдём заморим червяка. Кстати, не забудь поесть селёдку, только потом не пей, потерпи. Жажда мучить не будет.
– Учту. – Рыбак тоже поднялся. – Но раз уж мы на «ты», то зови меня по имени.
– Евдоким? Слишком длинно.
– Зови просто – Ким.
– Коммунистический союз молодёжи? Подходит. Договорились!
Фронтовой израненный «виллис» вырулил по просёлочной дороге и вырвался к побережью Рижского залива.
– Эту местность мы освободили три дня назад, – крикнул майор Гавриленко, оборачиваясь к лейтенантам, сидящим на заднем сиденье. Ветер с залива уносил слова в сторону хвойного леса, из которого они только что выехали, а потому особисту приходилось напрягать горло. – Тут по лесам сейчас кого только нет. И немцы, и местные… Так что будьте осторожны. И всегда на стрёме. Не верьте никому.
– Долго нам тут придётся торчать? – поинтересовался старший лейтенант Иванец, не отрывая взгляда от залива.
– А кто ж его знает? – отозвался Богдан Фёдорович. – Но посидеть придётся. Да вы не переживайте, мужики. Если мои орлы перехватят вашего диверсанта раньше, сразу вас вызову. А вы пока отдохните. Я вам капитана Самойлова оставлю в помощь. – Гавриленко кивнул на водителя. – Он местность знает. Да и втроём веселее будет. Но, повторяю, в бой ни с окруженцами, ни с местными не встревать. У вас другая задача. – Заметив, как Свиридов, не отрываясь, смотрит на бескрайнее водное пространство, майор, с усмешкой, спросил: – В первый раз видишь море?
– Да, – радостно кивнул головой лейтенант. – У нас, в деревне, только речка. Неглубокая. А тут… Рыбы, наверное, много.
– Скорее всего, – усмехнулся Гавриленко и кивнул Самойлову в сторону огромного валуна, который торчал посреди песчаной отмели. – Правь к нему.
Машина притормозила.
– Всё, прибыли.
Майор спрыгнул на песок. За ним последовали офицеры.
Последним покинул машину Самойлов, прихватив с собой немецкий автомат.
– А к воде можно? – На мальчишеском лице Свиридова светилась радость.
– Давай. Только не купаться – вода холодная. Это вам не Сочи.
Лейтенанты прошли к заливу, не снимая сапог, вошли в воду. Иванец первым наклонился, зачерпнул в ладони солёную воду, плеснул себе на лицо. Свиридов последовал его примеру.
Гавриленко усмехнулся и, посмотрев на Самойлова, кивнул головой.
Длинная очередь, выпущенная из автомата, ударила в тела офицеров и обоих откинула воду, которая тут же окрасилась кровавым цветом. Гавриленко подошёл ближе, достал из кармана немецкий вальтер, произвёл по одному выстрелу в головы убитых «смершевцев». Бордово-грязное пятно ещё больше стало разрастаться вокруг мёртвых тел.
Самойлов сплюнул на тело убитого им Иванца.
– Могли бы и раньше шлёпнуть. Теперь назад тащиться. Бензина сколько сожрали…
– Раньше нельзя, – веско заметил майор, пряча оружие. – И что у тебя за манера плеваться? Смотреть противно.
«Виллис», развернувшись, рванул в обратную сторону, а холодная прибрежная волна всё продолжала и продолжала ласкать тела двух молоденьких лейтенантов, которые, сами того не подозревая, угодили в шестерёнки огромной, жестокой мясорубки.
Старков сделал три пересадки, прежде чем вышел на станции метро «Смоленская». Хвоста не наблюдалось и на этот раз: Глеб Иванович был в том уверен. Хотя на всякий случай поднялся по лестнице наверх, перепроверяясь, некоторое время постоял на улице, после чего вновь вернулся вниз, на перрон.
Кирилла Анисимовича не было. Старков устал стоять, прислонясь спиной к облицованной гранитной плиткой, колонне, а старик всё не появлялся.
Чекист вскинул руку с часами: без трёх минут восемь. «Ну что, кажется, всё».
Полковник с силой, не по уставу, сунул руки в карманы галифе. Собственно говоря, а на что он рассчитывал? На то, что дед, из любви к покойной, прибежит к нему? Зачем? Для чего? Женщину не вернуть. А чувства… Так на то они и чувства: сегодня остры, завтра притупились, послезавтра и следа не осталось. На кой старику подставляться, когда можно остаток дней прожить без проблем и волнений? Да и кто, он, Старков, ему, чтобы тот поверил? Свалившийся как снег на голову незнакомец? Сам бы ты поверил? То-то.
Послышался механический гул: прибыл новый состав. Глеб Иванович оторвался от колонны и уже хотел было сделать шаг в сторону вагона, как неожиданно перед ним выросла фигура мальчишки-подростка лет тринадцати. В сорочке-безрукавке, коротких брюках и сандалиях на босу ногу.
– Вы Старков?
Чекист от неожиданности растерялся.
– Предположим, – произнёс первое, что пришло на ум.
– А как звать? – шмыгнул простуженным носом пацан.
– Глеб Иванович.
– Кого ждёте?
– Кирилла Анисимовича.
– Покажите удостоверение.
«Неведомский прислал мальчишку», – догадался Старков. Извлёк из кармана документ, протянул мальчишке. Тот внимательно изучил «корочки».
– Держите. – Малец вернул чекисту удостоверение и тут же сунул руку в карман. – Дядя Киря просил передать это.
В руку Старкова лёг завёрнутый в простой тетрадный лист небольшой предмет, на ощупь – бочонок. Плёнка.
– А где сам Кирилл Анисимович?
Мальчишка как-то странно взглянул на полковника, подавленно, но одновременно дерзко, и кинулся бежать. Спустя несколько секунд его уже и след простыл. Старков даже не смог сообразить, куда тот подевался: то ли шмыгнул в вагон метро, то ли бросился с толпой выходивших пассажиров на улицу. И если бы не бочонок в руке, можно было бы подумать, будто пацана в метро и вовсе не было.
Впрочем, Глеб Иванович тут же решил последовать примеру мальчишки и юркнул в двери подъехавшего состава.
Паскуалина Ленерт не смогла встретиться с отцом Витторио. По причине того, что тот, по распоряжению Папы, убыл из Рима в Милан через час после разговора женщины со своим кумиром. Джузеппе Пачелли решил сорвать планы Канариса: живой, сбежавший с помощью Ватикана в Испанию адмирал мог стать причиной новых натянутых отношений, только на этот раз не с Гитлером, а с Гиммлером. А с рейхсфюрером Папа ссориться не хотел. Так судьба знаменитого разведчика была решена.
Бургдорф, тщательно скрывая отвращение, принялся есть то, что стояло перед ним. Он хотел мяса. Хороший кусок прожаренной с двух сторон телятины. Или свинины. Но вместо горячего бифштекса приходилось давиться обильно политым растительным маслом печёным картофелем с творогом.
Бургдорфу катастрофически не хватало еды. Маленькие порции, которые ставили перед ним, только на время утоляли голод. Через час снова хотелось кинуть хоть что-нибудь в рот. Хотя бы даже и этот чёртов картофель.
С левой стороны, глядя на него с нежностью, улыбалась Ева. Ещё одно неудобство.
Борман категорически запретил прикасаться к женщине. Ни он, ни тем более Бургдорф понятия не имели, как вёл себя фюрер с ней в постели. Пришлось придумать историю, будто ранение, полученное в результате взрыва, пока не позволяет заниматься «тем самым». Что будет дальше, двойник не знал. Только предполагал: скорее всего Ева попадёт под авто либо не успеет спрятаться во время авианалёта. Либо в один прекрасный момент у неё не выдержит сердце.
А жаль. Мнимому фюреру любимая блондинка Гитлера нравилась, даже очень. Стройная, изящная, холёная девушка была из того мира, о котором он, корректор Бургдорф, мечтал всю жизнь. Но тогда, в прежней, другой жизни, эта мечта была недосягаемой. Зато теперь то, о чём он вожделел всю свою сознательную мужскую жизнь, сидело перед ним, томно глядя ему в глаза, чуть приоткрыв алые, сочные губки (ни у одной из женщин корректора Бургдорфа не было таких губ) в ожидании чего-то неведомого, таинственного, возбуждающего и сладкого. И, парадокс судьбы, он, как и прежде, всё равно не имел права овладеть этим сокровищем.
Бургдорф почувствовал, как его ноги коснулась ножка красавицы. Сначала случайно, во второй раз – специально.
Мнимый фюрер почувствовал возбуждение.
– Любимый, если бы ты только знал, как я едва не умерла от страха, когда узнала о том, что…
На красивых глазках появились слёзы. Это ещё более возбудило Бургдорфа.
Корректор через силу изобразил на лице спокойную улыбку.
– Всё прошло, моя дорогая Чаперль. – Интересно, задал сам себе вопрос двойник, почему фюрер называл её таким странным именем? Борман по этому поводу ничего не сказал. Наверное, сам не знает.
Мысль о рейхслейтере помогла: возбуждение слегка спало.