– По какому ТОМУ? Что за… – Жуков хотел было вторично выматериться, но тут же осёкся, замолчал. Теперь взгляд маршала смотрел на полковника с подозрением и даже со страхом.
Жуков понял, что имел в виду стоящий перед ним полковник. И от этого понимания командующему стало как-то не по себе.
Разговора с Рокоссовским как такового не состоялось. Была только телефонная договорённость. Константин Константинович в том коротком разговоре выразился настолько неожиданно, настолько необычно, что насторожил Георгия Константиновича и буквально выбил его временно из колеи. Рокоссовский позвонил Жукову вчера, днём, перед самым вылетом в Москву. Поздравил со второй Звездой, пожелал, как обычно, всего. А в конце произнёс: мол, необходимо встретиться по крайне важному делу. Жуков помнил, как он рассмеялся, мол, понимаю, по какому делу. Даже щёлкнул себя средним пальцем по кадыку. А Рокоссовский на другом конце провода чётко и как-то зло проговорил: «Это очень, ОЧЕНЬ серьёзное дело». И замолчал. Георгий Константинович помнил, как после длинной паузы, поняв, что однокашник не шутит, предложил увидеться в Москве, перед или после совещания в Ставке. Раньше, вслух просчитал маршал, не получится. Тогда Костя сделал паузу, после чего проговорил твёрдым голосом: «Перед совещанием. Но обязательно!» И первым положил трубку.
Георгий Константинович паниковал редко, только в тех случаях, когда ситуация либо полностью выходила из-под контроля, либо когда он сам, лично никак не мог на неё повлиять. В данную минуту перед ним была вторая ситуация. Ситуация полной неизвестности и беззащитности, которая порождала страх. Вопросы хаотично роились в крупном черепе маршала в поисках ответов. Что имел в виду Костя? Срочная встреча, почему? Что за важное дело? Почему этого полковника интересует их разговор? Да, что, чёрт побери, вообще здесь, в Москве, происходит?
А Старков ждал. Глядя прямо в глаза маршалу. Не отрывая взгляда. Смотрел так, будто хотел просверлить того насквозь. И Жуков, почти парализованный этим исходящим из бесцветных от возраста зрачков старика взглядом, наверное, впервые за последние десятилетия испугался по-настоящему. Как в детстве, когда лазил ночью на соседский чердак, где хранились яблоки, и наткнулся на кошку. До сих пор он не мог забыть ужаса от того горящего в полной темноте, кошачьего взгляда. Теперь детские ощущения мощной волной накрыли маршала. Чтобы хоть как-то освободиться от накатившего кошмара, командующий тряхнул головой, будто лошадь в стойле, обхватил мощную, широкую, увешанную орденскими планками грудь руками.
– Я с Костей говорил только по телефону, – неожиданно для самого себя произнёс Жуков и удивился: и как эти слова сорвались с его языка?
– Что-то конкретно обсуждали?
– Нет. Только договорились о встрече.
– Слава богу, – облегчённо выдохнул Глеб Иванович, и Жуков с этими словами тоже почувствовал облегчение. – Когда произойдёт встреча?
– Перед совещанием в Ставке.
– Значит, ещё не всё потеряно.
– Да в чём, собственно, дело? – Если бы кто-то из подчинённых сейчас услышал Георгия Константиновича, то не поверил бы в то, что эти слова произнёс великий маршал. Последняя фраза командующего прозвучала чуть ли не с мольбой и отчаянием.
Ответ потряс Жукова.
– Дело в том, что вас хотят арестовать и обвинить во всех смертных грехах. Начиная с массовых расстрелов и заканчивая казнокрадством.
Маршал с минуту пытался осмыслить только что услышанный приговор.
– Кто? – Вмиг охрипший голос выдал состояние Георгия Константиновича.
– Имена вам известны, – будто гвозди в доску, вбивал слова в сознание командующего Старков. – Помимо вас под расстрел пойдут ваш однокашник Рокоссовский, ваш друг Серов, которого специально направили в штаб 1-го Белорусского, мой непосредственный руководитель Фитин, вполне возможно, ваш второй однокашник, маршал Баграмян, генерал Крюков, на которого уже давно лежит дело в столе у Берии. Я уже не говорю про вашу семью, окружение и так далее.
– У вас есть подтверждение ваших слов? – с трудом выдавил из себя Жуков.
– Именно для этого я и хотел с вами встретиться.
Премьер Миколайчик, сидя на заднем сиденье посольского “роллс-ройса”, искоса бросал взгляды на Букмастера, сидящего рядом с ним. Разведчик молчал. И это молчание нервировало политика.
– Как вам переговоры с Молотовым? – не выдержал премьер и первым заговорил с доверенным лицом Викерса – Черчилля.
– Вы имеете в виду, что я напишу в отчёте? Правду.
– Какую правду?
– Ту, что видел своими глазами. Правду о том, что Москва протянула руку помощи. А вы от неё отказались. Правду о том, что вы нерешительный человек, и скорее всего Великобритании давно пора перестать строить иллюзии по поводу того, что вы когда-нибудь сможете занять место премьера не в изгнании, а в Варшаве.
– У вас нет сердца.
– У меня есть долг. Долг перед Родиной. – Букмастер поднял звуконепроницаемое стекло, которое разделило водителя и пассажиров. – Родиной, которая вступила в войну из-за подписанного соглашения с вашей страной. Родиной, которая не побоялась встать против Гитлера, будучи не готовой к войне. Перед той Родиной, которая расплатилась тысячами жизней за выполнение соглашения с вашей державой. В тридцать девятом мы, англичане, не думали о том, можно или нет вступать в войну с Гитлером? Он напал на вашу страну – мы вступили. Ни минуты не раздумывая. И всё это время, до нынешнего момента, ни секунды не жалели о принятом решении. Но в данную минуту лично я жалею о том, что мы вас поддержали. Вы оказались не достойны этих жертв. А мы ошиблись: сделали ставку не на того человека.
– Но поймите: речь идёт о десятках тысячи людей! Это огромная ответственность.
– Вот именно. – Разведчик всем телом развернулся к премьеру. – Вы трус. Вы боитесь принять решение по нескольким тысячам человек, при этом лелея надежду руководить миллионами. Какой вы политик? Вы тряпка.
– Я попрошу…
– Просить нужно было там, у Молотова. Тем более он вам всё и так предоставлял. Оружие, обмундирование, продовольствие – всё! Как и мы. А вы струсили! Испугались ответственности. Впрочем, как вы трусили и до сих пор.
– Вы не имеете права говорить со мной в таком тоне!
– Имею. Полное моральное право. Мой брат погиб в Польше во время высадки десанта в декабре тридцать девятого года. И его не мучали сомнения, когда он летел к вам на самолёте. А потому я имею полное право говорить вам в лицо то, что думаю. Вы и ваши партнёры по кабинету – трусы. Вы только и умеете, что писать реляции и издавать листовки. Что вами было сделано за последние пять лет? Выпущены тонны указаний? Произнесена масса никому не нужных воззваний? Причём с наших, лондонских, радиостанций. А где активные действия против немцев? Где ваше Сопротивление? Не большевиков, у тех как раз с этим было всё в порядке. К ним претензий нет: польское подполье под их руководством сильно попортило кровь нацистам. А действия ваших людей? В чём были заключены действия ваших «товарищей по борьбе»? В том, что они сидели в пивных и рассуждали о том, как будет лучше захватить власть, когда прогонят немцев? А они, и вы в том числе, не задавали себе вопроса: а кто будет прогонять этих немцев? И второй вопрос: неужели вы и ваши товарищи рассчитывают на то, что кто-то придёт, проливая кровь, тратя свои деньги, не доедая, не досыпая, под огнём фашистов, вас освободит, а после, просто так, из благих чувств, отдаст вам власть? – В голосе Букмастера слышался едкий сарказм, который бесил премьера. – Берите! Вы же так пострадали: у вас треснула пивная кружка. Кретины, господин Миколайчик, только кретины могут думать, будто им за красивые глаза подарят власть. Власть не ждут. За неё борются. А вы только что отказались от борьбы. И большевики будут правы, если захватят Варшаву самостоятельно. Вы не достойны того, чтобы управлять этой страной. Обратите внимание: я не сказал «вашей страной». Я специально сказал «этой». Потому как она теперь пока что ничья. А вот какой окраски она станет – вопрос. Но явно не вашей.
– Я сообщу о ваших словах Черчиллю.
Уголки рта Букмастера скривились в ухмылке:
– Естественно. Донос – единственно, на что у вас хватит смелости. Миколайчик, вы мне противны. Отвернитесь к окну: я не желаю ощущать на себе ваше дыхание.
– Товарищ капитан, – в кустах снова появилось знакомое лицо разведчика, – товарищ капитан.
Андреев, не делая никаких резких движений, продолжая лежать, приоткрыл глаза:
– Что?
– Немцы ушли.
– Все?
– Оставили взвод автоматчиков.
– Куда?
– А бес их знает. По дороге. И в лесу началась перестрелка.
Командир разведчиков с силой потёр ладонями рук лицо, лёг на бок, распахнул планшетку, принялся изучать карту местности.
– Значит, Лесник ввязался в бой. – Капитан поднял голову, посмотрел на небо. – Дождь будет. Мать его… – И подмигнул Киму. – Ну, что, капитан, будем готовиться? К вечеру окажемся в пекле. Самое позднее – к утру.
– Откуда знаешь?
– У Лесника приказ перекрыть фрицам дорогу. Чтобы не успели вывезти документы. Значит, скоро здесь будет наш десант. А вслед за ним и наши части. – Андреев кивнул головой в сторону залива. – Слушай, а если твой диверсант не придёт?
Ким ткнул пальцем в карту местности.
– Будем перебазироваться за Энгуре, в сторону Мерсрагса.
– Понятно. – Андреев искоса взглянул на Рыбака, почесал затылок. – То есть экскурсия продолжится.
– Товарищ капитан, – снова обратился к командиру разведчик, – тут ещё такое дело. По рации передали, к нам идёт группа Самойлова.
– На кой? – Андреев удивлённо посмотрел сначала на Кима, потом на солдата.
– Не могу знать. Генка… Простите, радист попросил, чтобы вы к нему метнулись.
– Горохов, мечется только рыба. – С последними словами командир разведчиков скрылся в кустарнике.
Через пять минут он, так же ползком, вернулся обратно.