Капитан ещё отхлебнул из фляжки.
– Кто-то из них был твоим другом? Верно? Кто? Командир полка? – догадался Ким.
– Вместе с сорок второго. Собственно, это он меня в разведку определил. А потом появился этот… Гавриленко. Словом, сжил наш «особист» друга моего со свету.
– Посадил?
– Расстрелял.
Андреев замолчал. Ким уже хотел было вернуть разговор в нужное русло, как капитан продолжил:
– Мы Лёхину деревню освобождали. Так вышло. Я знал, что у него брат – дурачок. В прямом смысле. Умственно отсталый. До войны два раза хотели отправить на лечение в больницу. Да Лёшкина мать была против. Говорила, всё одно не вылечат, а так будет при ней. Безобидный. Он, как рассказывал Лёха, действительно никого не трогал. До прихода немцев. Те ради смеха сделали его полицаем. Словом, обагрили кровью руки дурачка. Мы-то, когда село освобождали, про это не знали. А тут… – В голосе капитана слышалась боль. – Когда сообщили, что именно наш полк будет освобождать деревню, Лёха обрадовался. Ему бы меня в разведку в село послать, может, всё бы и не так случилось. Да на радостях решил, мол, возьмём с наскоку. Вот и наскочили. Гавриленко, как узнал, что у командира полка родной брат – полицай, сразу докладную наверх. Дурачка под арест. Лёху тут же сняли с полка. Тоже под арест, до выяснения. А потом вместе с братом…
– А с братом-то за что?
– За бабу. – Олег вскинул глаза, полные горечи, на Кима. – За санинструктора. Лёха с Гавриленко морду друг другу из-за неё били. Лёха тогда рыло майору хорошо начистил. Гаврюша ему не простил. Вот и выпал случай сквитаться. По дороге обоих при попытке к бегству.
– И что, не было расследования?
– А зачем? Лёха-то полком уже не командовал. Да и с Гавриленко никто не захотел связываться. Поговаривают, будто он с самим Лаврентием Павловичем якшается. Кто же в здравом-то уме сам себе петлю на шею накинет? Вот так всё и сошло.
– Значит, хочешь отомстить майору?
– Я не баба, он мне не муж, чтобы мстить, – грубо отозвался капитан. – Но правда быть должна. А иначе никак. А зачем иначе?
– Думаешь, убьёшь – станет легче?
– А я его не собираюсь убивать. Не хватало руки о такое дерьмо пачкать. – Андреев кулаком быстро провёл по щеке, смахивая случайную слезинку. – Он друг Берии? Вот пусть Берия его и схарчит. За невыполнение задания. Гавриленко нас из-за твоего дружка со всех заданий снял. Даже разведшколу – и ту не трогаем. Вон Леснику отдали. – Рот капитана скривился в ухмылке. – Большую ставку сделал Гавриленко на твоего человечка. Видать, многое ему за него обещано. А я ему палки-то в колёса и вставлю. Помогу тебе.
– Мести не боишься?
– Нет. – Андреев рванул новую травинку, сунул в рот. – Если всё сделать с умом, никто ничего не узнает.
– У тебя есть план?
– А как же. Говоришь, доложен исчезнуть?
– Раствориться. Только предупреждаю: госпитали, штрафбаты, отпуска, словом – любое проникновение в тыл, отпадает.
– Понятно. Придумаем нечто иное.
– А Самойлов?
– Самойлов? – Олег с силой сжал травинку зубами. – Друга-то моего самойловские порешили. С ними разберутся немцы. Честь по чести. Ты только внимательно следи за водой, не пропусти человека. Как только туман опустится, тут мы и шумнём.
– Думаешь, Самойлов «купится»?
– Купится. А не купится – заставим. Главное, чтобы всё было ненапрасно. А дождь-то, кажется, заканчивается.
Трос упал за борт. Шилов по нему скользнул вниз. Вода маслянисто обволокла тело. Сверху аккуратно, без всплеска, опустилось туловище «торпеды». Сергей подхватил её. Катер замер. «Пора», – понял разведчик, взял рули управления в руки, включил двигатель. Тело привычно облепило механизм. Хотелось обернуться, взглянуть в последний раз на провожавшего его Хеллмера, но встречная волна хлестнула по лицу, и пловец «зарылся» в глубину.
Гаупштурмфюрер, видя, как подчинённый «отошёл» от корабля, мелко перекрестился: с Богом.
Двигатели снова взревели: катер повернул на базу.
Сергей тем временем выскочил из воды, не отрывая руки от рулевого управления, сверился с компасом, висящим на запястье. Направление было взято правильное.
Сердце запело от радости и счастья. «Свободен! Наконец-то он снова свободен! И дома!» В тот миг Сергей забыл обо всём. О задании, которое получил от немцев. О сестрёнке Наташке, которая осталась в застенках гестапо. О дожде, который он до этого не замечал, но который был. О Киме и Старкове, с которыми нужно как можно скорее увидеться, чтобы вместе найти выход из того тупикового положения, в которое он попал. В тот миг Сергей про всё это забыл. Только море упруго обхватывало его тело. Только мощная машина несла вперёд. Только берег, такой близкий и родной, ждал впереди.
– Капитан Йозеф Херман. Вы обвиняетесь в измене Родине и рейху и приговариваетесь к расстрелу. – С последними словами полковник Шварц в свете прожекторов, на глазах у нескольких десятков офицеров и солдат из танковой дивизии, однополчан Хермана, сорвал с кителя изменника рейха погоны, знаки отличия, орденские колодки. – Повернитесь лицом к стене. – Когда Херман выполнил последнее приказание полковника, тот тихо проговорил: – Йозеф, это единственное, что я могу для тебя сделать.
– Апсель, утром гестапо будет здесь, – через плечо отозвался капитан. – Они тебе не простят.
– И пусть. Не хочу, чтобы они сделали из тебя отбивную, как поступили с моим отцом.
– В таком случае они арестуют тебя.
Полковник Шварц, ничего не ответив, отошёл в сторону.
Перед тем как пули разорвали тело, капитан Херман успел подумать о мальчишке, так похожем на его погибшего сына, который, судя по всему, передал письмо не в те руки, и о том, что вся его жизнь оказалась напрасной и никчемной от начала и до конца.
Шилов ждал туман. Зубы отбивали чечётку от сковывающего, пронизывающего холода. Хорошо, что ещё не было штормовой погоды, а то и солёной водички нахлебался бы всласть.
Сергей утопил аппарат едва только смог различить в темноте берег. Это было приблизительно в полукилометре от того места, где он сейчас находился. Потом вплавь, осторожно разгребая воду руками, добрался до камней. Тогда ещё было тепло. То ли от переполнявших его чувств, то ли движений. И темно – до рассвета оставалось часа два.
Доплыл до каменистого берега. Спрятался за одним из торчащих из воды валунов. Воды по пояс. Можно было присесть, опершись о камень, но ради безопасности решил находиться в воде «по горлышко» и не высовываться, пока не опустится туман. Это, как его предупредил Скорцени, был единственный шанс, когда он сможет совершить бросок на берег.
И вот теперь последние два часа он торчал в ледяном холоде. Балтийская вода, которая даже в самое жаркое время года прогревается максимум до десяти-тринадцати градусов, через пятнадцать минут обездвиженного состояния принялась, словно камень, всасывать в себя тепло тела разведчика. Поначалу Сергей отнёсся к данному факту спокойно. Подумаешь, холодно! В Сибири, где он прожил два года, и не такие холода заставляли «потеть». Главное, цель близка. Вот он, родной берег. Вполне возможно, вчера захваченный нашими. Хотя не факт. Потому-то и придётся ждать тумана. А дальше – дело техники. Вариантов для действий два. Первый – если территория ещё под немцами, перейти через линию фронта, а она тут, рядом, рукой подать, и сразу же сдаться нашим, потребовать, чтобы его переправили в Москву, к Старкову. Вариант всем хорош, кроме одного. «А если не поверят? – сам себе выдвинул аргумент Сергей. – Шлёпнут на месте, и все дела. По крайней мере, год назад поступили бы именно так». Второй вариант: дождаться, когда фронт перетечёт через него, как и советовал Скорцени, а после попробовать своим ходом проникнуть в столицу. Документы об отпуске по ранению имеются: немцы позаботились. Да и сама рана болит, будь она неладна. Вот только время… Времени сколько пройдёт, пока он доберётся до Глеба Ивановича! «Ладно, – сказал сам себе Шилов, – выйду на берег, там решим».
В это время со стороны невидимого посёлка, о котором Сергею сообщили при подготовке к высадке, послышались собачий лай и немецкая речь. «Значит, здесь ещё фрицы, – догадался Сергей. – Придётся схорониться в лесу. Не беда, главное, что уже дома!»
Однако спустя час, когда судороги свели правую ногу, оптимистические настроения стали угасать. Сергей, доставая нож из чехла, прикреплённого к ноге, отметил пугающий факт: рука онемела и слабо подчиняется воле хозяина. Но тогда данный факт его ещё не испугал.
Несколько уколов в бедро привели ногу в нормальное состояние. Шилов продел руку в ремешок, прикреплённый к рукоятке финки, чтобы нож болтался на руке, и принялся согревать руку дыханием. «Ничего, – сам себя успокаивал Сергей, – продержимся». И в этот момент неожиданно свело судорогой левую ногу. Да так, что разведчик не успел отреагировать и с головой ушёл под воду. Уже там, в воде, пловец принялся хаотично, в панике, с силой тыкать остриём ножа себя по левой икре, бедру, оставляя на прорезиненной материи комбинезона дырки. Но нога никак не желала распрямиться. Тогда Шилов с силой, сцепив зубы, приподнял голову над поверхностью воды, втянул в себя воздух, и тут же вогнал в ножную мышцу остриё финки. Нога распрямилась, но на смену судорогам пришла боль: в раны стала затекать солёная вода Балтики. А рассвет только начал опускаться над заливом.
А всё это стало результатом нарушения инструкций, которые дал Скорцени Хеллмеру. Если бы Хеллмер не пожалел Шилова и высадил того так, как приказал Большой Отто, вдалеке от берега, то большую часть времени Сергей провёл бы в движении, тем самым спасая организм от переохлаждения. Но Хеллмер нарушил инструкцию, и теперь диверсанту приходилось, стискивая зубы, дрожать в холодной балтийской воде.
Шилов усмехнулся посиневшими губами. Точнее, это не было похоже на усмешку. В тот момент, когда Сергею казалось, будто он усмехнулся, его лицо чуть искривилось, скорее напоминая маску боли, нежели какие-либо иные эмоции. Бросок. «Какой бросок: ноги совсем не слушаются? Сердце вот-вот захолонет. Ощущение, будто вовсе не бьётся. Бросок… Тут бы ползком, как-нибудь, выбраться на берег. А там ещё через песок бежать. До леса».