Вот в тот момент чисто интуитивно Сталин и решил разделить маршалов, чтобы те не успели пообщаться между собой. На всякий случай. И «занимать» Жукова поручил Берии. Но тот получил письмо от Старкова и тут же забыл о распоряжении Кобы. Своя рубашка ближе к телу.
А потому Лаврентий Павлович упустил момент, когда Рокоссовский прибыл в Кремль.
До начала совещания оставалось двадцать минут.
Жуков, едва маршал вошёл в приёмную, тут же отвёл того в сторону.
– Костя, чтобы ни происходило во время совещания, поддерживай меня, – быстрым шёпотом заговорил командующий. – Не задавай никаких вопросов. Так надо. Тебе знаком полковник Старков?
– Да, вместе сидели. Это он…
– Всё, Костя. Всё! Ничего больше не говори. Старков просил передать, чтобы ты поддержал меня. Вопрос жизни и смерти. Ясно? Разошлись.
И Жуков первым отошёл от маршала, вернулся к своему журналу, название которого, спроси его сейчас, он бы даже не вспомнил.
Фитин вошёл в приёмную вслед за Рокоссовским. Пожалуй, он был единственным из присутствующих, кто обратил внимание на то, как два маршала на несколько минут уединились.
Генерал с силой сжал папку, которую держал в руках, отвернулся, чтобы не выдать на лице эмоции.
«Всё, Глеб Иванович, – мысленно проговорил генерал, уткнувшись глазами в список, лежащий на столе, в котором ему нужно было расписаться, – кажется, тебе удалось. Конечно, не факт, но судя по всему…»
И тут же вздрогнул, увидев входящего Берию.
Лаврентий Павлович сразу отметил: Жуков по-прежнему сидел на стуле, уткнувшись в журнал. Рокоссовский стоял у окна, в том самом месте, где недавно стоял он, и равнодушно смотрел за стекло. Фитин тоже ни с кем из них говорить не мог: не успел бы. Потому как нарком видел: тот зашёл в помещение секретариата прямо перед ним.
Берия облегчённо перевёл дух: «Ну, хоть тут всё в порядке».
Спустя несколько минут Поскрёбышев пригласил всех пройти в кабинет Иосифа Виссарионовича.
Ким сразу вычислил топтуна. «Нет, – сказал себе капитан, – это уже не топтун. Он человек из группы захвата. Значит, на аэродроме меня ждут».
Рыбак откинулся на деревянную спинку скамьи, поправил в ногах тросточку: итак, ещё раз пройдёмся по инструкции.
Иосиф Виссарионович в своей обычной манере вести заседания и совещания ходил по ковровой дорожке. Правда, на этот раз он держал в руке не курительную трубку, а несколько листов бумаги.
– Товарищи, – на лице «хозяина» Жуков увидел ту улыбку, которой тот награждал некогда Тухачевского, Блюхера, Фрунзе, Якира, Эйдельмана – всех тех, кого с ними уже не было, – сегодня товарищу Молотову передали крайне важное сообщение. В Варшаве началось восстание. Несколько тысяч человек, сколько, мы ещё точно не знаем, выступили против немецко-фашистской группировки, сосредоточенной в столице Польши. То же самое подтвердил и особый отдел 1-го Белорусского фронта: через Вислу к нам смогли пробраться польские патриоты, которые подтвердили данную информацию.
С последними словами взгляд Иосифа Виссарионовича устремился на Рокоссовского.
«Вождь» отметил, как в глазах маршала промелькнуло удивление.
Сталин воспринял такую реакцию командующего как радость по поводу услышанного.
Однако на самом же деле Рокоссовский находился в полном недоумении. О восстании ему стало известно на рассвете вчерашнего дня, от Серова. И было крайне странно, что Сталин об этом узнал только сегодня.
Рокоссовский бросил взгляд на Жукова: «Не по этой ли причине Георгий просил поддержать его? Но в чём?»
По залу прошёл шёпот восторга: наконец-то, а то всё ждали, когда поляки выступят против гитлеровцев? Сколько можно тянуть…
А Иосиф Виссарионович тем временем продолжил мысль:
– Конечно, плохо, что правительство Миколайчика, которое находится в Лондоне, слишком поздно поставило нас в известность о том, что происходит в их стране. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Вы согласны со мной, товарищ Рокоссовский?
Константин Константинович вскочил со стула.
– Согласен, товарищ Сталин.
– Сидите, сидите. Мы сегодня думали собраться совсем по иному поводу, – Сталин специально выделил интонацией слово «иному», чтобы каждый из присутствующих понял, сообщение о Варшавских событиях застало врасплох всех, в том числе и САМОГО. – Но, если так вышло, что наши братья встали против врага, мы на это должны как-то отреагировать. Мы уже частично вошли в Польшу. Это замечательно. Но этого мало. Фактически мы ещё не освободили ни одного крупнонаселённого пункта. Ни одного большого города. Столица Польши – разве не повод изменить немного нашу тактику? – В зале снова послышался ропот одобрения. – Вот и я говорю, хоть и не вовремя варшавяне начали восстание, но и не помочь им мы никак не можем. Верно, говорю? Верно. К тому же совсем недавно было озвучено мнение некоторых наших товарищей, в частности товарища Жукова, о нанесении решительного удара в направлении Люблин – Варшава. Я, признаюсь, долго сомневался в правильности этого предложения. Но, вполне возможно, я ошибался. Товарищ Жуков, ознакомьте нас ещё раз со своими соображениями.
– Слушаюсь, товарищ Сталин.
Маршал поднялся с места, привычным движением рук одёрнул китель. Боковым зрением отметил, как внимательно за ним наблюдает Рокоссовский.
«Вот и всё, – дыхание перехватило, слова забылись, мысли спутались, – как в омут с головой? Пожалуй, так».
Георгий Константинович собрался с духом, прокашлялся в кулак и произнёс твёрдо, уверенно:
– Товарищ Сталин, вы не ошибались. За последние несколько суток я был вынужден изменить свою точку зрения. Считаю, дальнейшее наступление наших войск, особенно наступление 1-го Белорусского фронта, на Западном направлении, в том числе и на Варшавском направлении, следует приостановить.
Глеб Иванович посмотрел на часы: заседание началось. Если Жуков ему поверил, то сейчас Сталин получает хороший пинок под зад. Старков даже представил эту картину: нагнувшийся Иосиф Виссарионович, с откляченным, старческим задом, придерживая у живота полы кителя, с неизменной трубкой во рту, стоит в ожидании удара, а сзади готовится его нанести сапогом хитро прищурившийся Жуков. Представил и захохотал. В голос, открыто, так, как давно уже не смеялся.
В кабинете установилась гробовая тишина.
Сталин, как стоял с листочками в руках, так и замер с ними. Иосиф Виссарионович в удивлении не мог понять: он ослышался? Или Жуков бредит? Как так случилось, что он, САМ Сталин, только что дал понять, что он хочет, и вдруг, в ответ слышит совершенно противоположное мнение.
А Берия в тот момент смотрел не на вождя, а в другой конец стола, на Рокоссовского. И видел оторопелое удивление на лице маршала. Взгляд Лаврентия Павловича тут же переместился на Фитина. Но и тот смотрел на Жукова, едва не раскрыв рот. «Выходит, – Берия с недоумением, снова перевёл взгляд на маршала, – они не в курсе того, что происходит? Неужели Жуков сам догадался? Бред. Такого не может быть».
А Георгий Константинович, воспользовавшись длительной паузой, заполнившей кабинет Сталина, теперь уже более смело продолжил мысль:
– Наше наступление развивается стремительными темпами. В день наши части проходят до двадцати километров, оставляя за спиной целые вражеские группировки и соединения. Которые, в свою очередь, оказываются между нашими основными частями и тыловыми формированиями. В результате тыловые части, занимаясь одновременно подвозом всего необходимого фронту, в тот же час ведут боевые операции с оказавшимся в нашем тылу противником, а потому не поспевают за основной частью войск. Есть данные по 1-му Белорусскому фронту, отставания тыловиков от линии фронта почти на сто километров. В реалиях такого стремительного наступления подобное недопустимо! В результате, если мы сейчас выдвинем вперёд боевые части 1-го Белорусского фронта, а тыловые части не успеют вовремя подвезти снаряды и патроны, мы можем добиться того результата, что весь 1-й Белорусский окажется в кольце и повторит судьбу фельдмаршала Паулюса. К тому же части, которые находятся в голове фронта, требуют пополнения и отдыха. Они уже более полугода на передовой. Физическая и моральная усталость людей тоже могут сказаться в последующем. Точнее, уже сказываются: мы вчера форсировали Вислу, однако закрепиться на данном участке вот уже как сутки не в состоянии. Несём большие потери. А потому я придерживаюсь той точки зрения, что в нынешних условиях, когда тылы отстают, когда мы не готовы к дальнейшему форсированию такой мощной реки, как Висла, даже несмотря на то что в Варшаве поднято вооружённое восстание, приостановить дальнейшее продвижение войск на Западном направлении. Те же части, что уже переправились через реку и не смогли закрепиться, вернуть, заменив их составом из резерва. У меня всё, товарищ Сталин.
Иосиф Виссарионович долгим, пронизывающим, испепеляющим взглядом окинул фигуру маршала (тот продолжал стоять) от края стола до головы. «Нет, “хозяин” не ослышался. И ему не почудилось». Жуков встал против него.
– А что нам скажет по данному поводу товарищ Рокоссовский?
«Этот-то, – решил Сталин, – встанет за своих. Должен встать. Вон как радовался, когда именно у него создали польский комитет. Даже, говорят, что-то на польском болтал».
– Мы вас внимательно слушаем, товарищ Рокоссовский.
Константин Константинович медленно поднялся с места.
В Константине Константиновиче боролось два чувства. Долг перед Родиной. Той Родиной, которая лежала за Вислой. Желание помочь ей. И восхищение неожиданным отпором, который нанёс Жуков Сталину.
Маршал был потрясён: Георгий Константинович, пожалуй, впервые на его памяти не подыграл, а именно встал против САМОГО. Жёстко встал. Уверенно. Это могло означать только одно: Георгий владел некоей информацией, о которой не знал он, Рокоссовский. И которая стоила очень многого, раз Жуков не побоялся открыто выступить против Сталина. Именно потому он и просил его поддержать. И ещё: слова о Старкове. Просьба Глеба. Старик вышел на Жукова, минуя его, Рокоссовского. И это в то время, как совсем недавно он, Глеб, просил его, Костю, связаться с Жуковым, по поводу…