орскому круизу, французскому коллеге, с которым он познакомился в Венеции, и… да, пожалуй, и все. Положив телефонную трубку в последний раз, Алексей с изумлением понял, что дела его в Париже кончились, не успев начаться, и в его в планах нет ничего иного, как только снова отправиться в особняк, уже слишком хорошо знакомый его чувствам.
Он решил передать картину, привезенную из России в подарок бабушке, в последний день, перед самым отъездом, на прощание. А нынешний вечер они тихо проговорили вдвоем о тех годах, о которых когда-то писала она в своем дневнике, и о тех людях, кого знала в начале их жизни, а Алексей застал только в конце. Бабушка ни словом не обмолвилась о том, стало ли ей известно от невестки о гибели его жены и дочери, только была особенно с ним нежна и чаще обычного пожимала его ладонь своей сухой, усталой и испещренной коричневыми старческими пятнышками рукой. Эстель молчала весь вечер, изредка бросая на Алексея странные взгляды, не дающие ему покоя своей непонятной интонацией. Он же, порабощенный своей благодарностью к ней за ту живую, любящую реакцию, с которой она встретила его признание в кафе, недоумевал: почему теперь она отдалилась от него, где он сделал непоправимую ошибку?
А Натали, словно из духа противоречия, напротив, громко шутила и хохотала четыре часа подряд, пытаясь отвлечь внимание Алексея от разговоров с бабушкой, и под конец взяла с него твердое обещание в ближайшие дни познакомиться с ее друзьями из молодежной театральной студии и организовать для них нечто вроде мастер-класса. Он пообещал с легким сердцем, потому что оставшиеся дни в Париже были полны абсолютной свободой, и встреча со студентами могла привнести в них осмысленность и радость, которых давно уже не было в его жизни. При этом Алексей едва ли отдавал себе отчет в том, что именно осмысленностью и радостью были наполнены для него утренние часы в музее д’Орсэ и именно ради этих немногих, но таких счастливых часов он тянулся теперь к любому человеку, который помог бы ему стать хоть чуть-чуть ближе к Эстель Лоран.
Эти ребята были действительно прелестны! Соколовский и сам не ожидал, что до такой степени ему понравится то, что творили на маленькой импровизированной сцене товарищи Натали. Это был театр конечно же любительский, но в нем не оказалось ничего от той «самодеятельности», которая так антагонистична подлинному искусству: ни ложного пафоса, ни многозначительной безвкусицы, ни сумятицы в выражении мыслей. Сюжет, разыгрываемый участниками студии, был расхож и знаком любому театралу, но они внесли в него столько свежести, изящества и молодого задора, что наблюдать за происходящим на сцене было просто радостно.
— Вам нравится? — Натали подбежала к нему во время короткого перерыва — раскрасневшаяся, разгоряченная и такая юная, что он невольно залюбовался ею. — Мы не кажемся вам смешными?
Он искренне покачал головой:
— Совсем нет, напротив. Я с удовольствием работал бы с такими актерами. Я не понимаю языка, но он и не нужен в ваших этюдах. Мелодии движения, интонаций и без того доходят до зрителя. — И, помолчав немного, добавил, рассеянно глядя поверх ее рыжей головки: — Здесь все так естественно и просто, Натали. Естественно, просто и… красиво.
— Правда? — Ее глаза засветились восторгом. — Вы даже не представляете себе, как это важно для нас! Ведь и наш режиссер, и мы все — искренние поклонники вашего московского театра. А уж что тут было, когда я сказала ребятам, что вы мой родственник!..
Она обернулась к сцене и что-то крикнула на своем певучем французском; и в мгновение ока Алексея окружила стайка юнцов с блестящими глазами и разметавшимися волосами — светлыми, темными, золотистыми… Он не успевал пожимать протянутые руки, не успевал запомнить имена, звучавшие со всех сторон — «Николь…», «Жаннет…», «Тома…», — голова у него закружилась от избытка звуков и впечатлений, но головокружение это было приятным, и он не хотел избавляться от него. Студенты что-то говорили ему, добровольная переводчица Натали умудрялась выхватывать из общего гомона какие-то фразы, а он только кивал то одному, то другому и с невольной завистью, свойственной всем сорокалетним, думал о том, как же все-таки хороша молодость. Даже утомление придавало этим ребятам не вялость, а какую-то особенную медлительную грацию в движениях; даже запах пота в их плотном кружке казался не отталкивающим, а здоровым, спортивным и почти возбуждающим. Точно так же он, бывало, воспринимал и ощущал Татку, когда она прибегала со своего шейпинга, которым одно время увлекалась, и вихрем проносилась мимо работающего в кабинете Соколовского, одаривая отца поцелуем на бегу и обдавая той самой аурой спешки, свежести и отчаянной, безграничной молодости…
— А как вы думаете, мсье Соколовский… — раздалось над его ухом на довольно-таки плохом английском, и он моментально вернулся с небес на землю. Спрашивала высокая, томная девушка — кажется, это она произносила имя Николь, решил он, — по-хозяйски державшая руку на плече парня, который был на полголовы ниже ее. — Как вы думаете, что нужно сделать, чтобы чувствовать себя на сцене уверенней? Понимаете, нам всем не хватает артистического опыта.
Алексей подумал, что как раз этот-то опыт и убивает иногда всю непринужденность молодежного театра, но не стал выражать своего мнения вслух. Он понимал, что его и пригласили сюда для того, чтобы он научил их чему-то… да все равно чему, лишь бы это исходило от такого мэтра, каким, по-видимому, считали его актеры крохотной студии.
— Можно попробовать упражнения, которые я обычно предлагаю своим ученикам. Если хотите, давайте попробуем…
— Йо-хо! — пронесся по залу восторженный клич, и окружавшая его молодежь мигом оказалась на сцене.
Он привычно разделил ребят на несколько групп, общаясь с кем-то на допотопном английском, а с кем-то — с помощью Натали, которая не отходила от него ни на шаг, и объяснил правила игры. Задачей студийцев было выполнить этюды на заданные темы — частью романтические, частью комические, — причем эти темы группы придумывали друг для друга сами. Мало-помалу задания усложнялись, обрастали дополнительными подробностями. Например, разыграть сценку без единого слова, только с помощью пластики, или же ввести в этюд известную музыкальную фразу, или построить все действие вокруг шляпы одного из актеров и так далее. Работа шла истово, Алексей едва успевал реагировать на вопросы и замечания, сыпавшиеся со всех сторон, но это не было ему в тягость. Атмосфера фейерверка и творчества была привычна для него — ведь именно так он всегда и проводил занятия с собственными студийцами и, несмотря на то что до сих пор не хотел возвращаться к театральным будням, оказывается, успел соскучиться по ним.
Сейчас на сцене была группа, где верховодила Натали. Она носилась по сцене золотистым мерцающим огоньком, неизбежно притягивала к себе все взгляды и мгновенно оказывалась центром любой мизансцены, какую бы только ни выстраивали ее коллеги. Ребята работали самостоятельно, и Соколовский получил небольшую передышку, использовав ее для того, чтобы спуститься в зал и наконец закурить, удобно устроившись в одном из кресел.
— Смотрите, — услышал он неподалеку мужской полушепот; обращались, похоже, к нему, потому что сказано это было по-английски, но Алексей не стал оборачиваться, чтобы рассмотреть говорившего, — смотрите, эта Лоран просто царствует на сцене. А партнеры не только позволяют ей это, но и смотрят на нее с настоящим восторгом!..
Точно колокол прозвучал в его душе — колокол воспоминаний, колокол боли. Именно так, почти теми же самыми словами он думал о Лиде, царившей когда-то на венецианской сцене, — о Лиде, так много ему давшей и так быстро разочаровавшей, может быть, и не по собственной вине, такой близкой однажды и так скоро ушедшей в прошлое, потому что, на свое несчастье, они оказались вместе в ненужный момент, в ненужное время и в ненужном месте. Ах, Лида, Лида!.. Нет, конечно же не она повлияла на отъезд его жены и дочери в экспедицию — они ездили в них много лет. Но, быть может, если бы он не был так увлечен своей актрисой, если бы не был с ней настолько счастлив той волшебной венецианской ночью, если бы не молил судьбу о том, чтобы остаться с ней навсегда… О боги! Кто может знать, что случилось или не случилось бы, тогда?!
Он снова бросил взгляд на сцену, уловил поворот головы Натали — такой поворот, что ее тициановские кудри вспыхнули в свете маленького софита золотым пламенем, — подивился властности и отличной поставленности ее голоса, королевской уверенности ее жестов и встал. Смешение в облике этой девочки двух образов, двух воспоминаний — о Лиде и о погибшей дочери — оказалось для него настолько нестерпимым, что ему не хотелось сейчас больше видеть ее. Эти образы противоречили друг другу, отталкивались друг от друга, как одноименные заряды, но именно в их одноименности, странной, почти кровосмесительной близости, в их единстве и противоположности и крылась для него главная мука.
Спотыкаясь, он пошел к выходу и был остановлен тем же самым мужским голосом, который недавно шепотом обращал его внимание на царственность Натали Лоран. Низенький, плотный человечек в очках, с проницательным взором и почти водевильными усами, перекрыл ему дорогу, чуть картинно раскинув в сторону руки:
— Неужели вы уже уходите, мсье Соколовский? Уходите, не сказав мне ни слова об уровне труппы? Прошу вас, не огорчайте меня так!..
Должно быть, это их художественный руководитель, догадался Алексей. Разумеется, теперь он не мог уйти. И спустя минуту они дружески болтали, посмеиваясь над неважным английским друг друга и обсуждая каждого из немногочисленных участников студии. Луи — свою фамилию он протараторил так быстро, что Алексей не разобрал ее, — оказался человеком с хорошим чутьем и изрядным чувством юмора. Они быстро отыскали среди руководителей молодежных театров разных стран общих знакомых, и их оказалось так много, что оставалось только удивляться, почему два режиссера не столкнулись раньше ни на одном из фестивалей.