Девушка целыми днями, а то и ночами, носилась по городу, то репетируя с друзьями, то знакомясь с достопримечательностями столицы, то, благодаря протекции Соколовского, общаясь со знаменитыми российскими актерами, а он только качал головой, вспоминая, как Татка, бывало, умудрялась выжать из любой встречи, любой поездки максимум полезной информации и с юношеским максимализмом заявляла, что сон — это пережиток прошлого. Французская сестричка врывалась в дом, нисколько, кстати, не затруднившись считать его абсолютно своим, отшвыривая в сторону маленький красный рюкзачок и с ходу залетая в рабочий кабинет Алексея с криком: «А ты знал, что?…» И он либо уверенно кивал в ответ, либо недоуменно поднимал брови, выслушав ее очередную новость, — но, во всяком случае, и не думал сердиться за то, что его оторвали от работы. Точно так же, когда-то дочь могла ворваться к нему в любое время и со священным правом собственницы — ведь ей принадлежала вся его жизнь! — захватить внимание Алексея в свой маленький крепкий кулачок… Натали, зевая и нимало не стесняясь короткой полупрозрачной ночной рубашки — ох уж эти француженки! — выползала из своей комнаты по утрам и шлепала в ванную, по пути сонно чмокая Алексея в щеку. А он пугался того, как сильно было в нем в этот миг желание прижать ее к себе и поцеловать в ответ, и принимался устраивать себе допрос с пристрастием: только ли отцовские чувства толкают его навстречу этой девочке? Ему хорошо были известны многочисленные душещипательные истории из жизни друзей-приятелей, умудрившихся к пятидесяти годам свихнуться от любви к какой-нибудь лолите. Но, к счастью, совесть Алексея Соколовского всегда реагировала на нелицеприятные вопросы подобного толка с иронией, и вскоре он перестал испуганно выискивать в своих чувствах к молодой француженке какой-либо сексуальный оттенок. Натали просто стала дорога ему; она так же уверенно и спокойно вошла в его сердце, безошибочно отыскав в нем опустевшую отцовскую нишу, как ее бабушка однажды сумела покорить его сознание и мысли, а ее мать — завладеть всеми его мужскими чувствами.
Гастроли молодежной студии, настоящей примой которой стала Натали Лоран, проходили в студенческих театрах Москвы вполне успешно. Алексей занимался своими делами, работал над проектом нового спектакля, идея которого уже выкристаллизовалась в его голове и захватила его полностью, иногда заходил в гости к Саше Панкратову и его приветливой, тактичной жене, а по воскресеньям непременно бывал у Ксюши и Татки и рассказывал им обо всем, что произошло с ним за неделю. Иногда его недолгий, скорбный путь по заснеженному кладбищу — от кованых чугунных ворот до двух крестов с фотографиями — казался Алексею отголоском его старинного сна, но он ничего больше не боялся — ни во сне, ни наяву, — а потому только горько улыбался, если вдруг замечал в низком сером небе неожиданный след от черного воронова крыла.
Время от времени он встречался и беседовал с Луи и, поддаваясь мало-помалу на его непрестанные уговоры, в конце концов назначил окончательное подписание контракта на понедельник, первого декабря. А двумя днями раньше, в субботу, когда тяжелые темные часы в гостиной Соколовского не пробили еще и девяти утра, в дверь его квартиры позвонили.
Звонок был резким и нетерпеливым, и Алексей, чертыхаясь, выскочил ему навстречу из ванной, где всего минуту назад залез под душ. Накинув на себя халат и вытирая мокрые волосы пестрым махровым полотенцем, он пересек холл и, никого ни о чем не спрашивая, распахнул дверь. Он был уверен, что это Сашка Панкратов, с которым они договорились съездить с утра на авторынок, чтобы посмотреть кое-какие детали для своих автомобилей, бьет все рекорды пунктуальности и спешит побыстрее закончить с запланированными делами.
Однако это оказался не Панкратов.
— Можно войти? — спросила Лида и, не дожидаясь ответа, шагнула в прихожую квартиры, где ни разу до этого не была и куда Алексей никогда не приглашал ее. А он остался стоять перед раскрытой дверью с ненужным уже полотенцем в руках, с выражением растерянности и странной брезгливости на спокойном лице, тут же ею замеченной.
— Ты хорошо выглядишь, — машинально заметил он, приходя в себя от минутного замешательства и ногой захлопывая дверь.
— Спасибо, — натянуто улыбнулась Лида. — Так ты, может, пригласишь меня в дом?
Ему ничего не оставалось, как сделать рукой неуверенный приглашающий жест. Она и в самом деле выглядела прекрасно — свежая, порозовевшая от легкого морозца, с сияющими глазами и задорной ямочкой на подбородке… Но, глядя на эту вполне театральную красоту, Соколовский отчетливо сознавал: он не ждал, не хотел этой встречи. Впрочем, Лида не оставила ему выбора. И, улыбнувшись ей, он привычно подивился ее потрясающему умению брать от жизни все, что ей нужно, и командовать людьми так, точно все они — ее безропотные вассалы.
— Ты не отвечал на мои звонки, — мимоходом, будто о незначительном, сказала она, усаживаясь в кухне на то место, где обычно сидела Ксения. Он едва удержался, чтоб не поморщиться от ее движения, и вдруг сообразил, что Натали каким-то чудом умудрилась ни разу не посягнуть за обеденным столом ни на место его жены, ни на место дочери — она всегда садилась сбоку, на маленькую круглую табуретку, где никто из Соколовских в прежней, счастливой, жизни никогда не сидел, считая ее слишком неудобной для неторопливых семейных застолий. Разумеется, это не было проявлением особого такта или особой прозорливости со стороны девушки; скорее всего, речь шла о случайном совпадении, но Алексею в его несправедливости и теперешней нелюбви к Лиде все казалось значительным, серьезным поводом для неудовольствия. А та между тем продолжила: — Может быть, ты не получил моих сообщений?
Он промолчал, делая вид, что поглощен сложной процедурой заваривания зеленого жасминного чая.
— Нет, этого не может быть, — так же спокойно прокомментировала собственное предположение Лида. — Твой автоответчик работает исправно, я знаю об этом от Демичева. К тому же все мои последующие звонки даже в четыре часа утра наталкивались на бесконечное «занято». Ты внес меня в «черный список», Соколовский?
Он вдруг со странной отчетливостью вспомнил, как когда-то уже пытался сделать это, находясь в больнице, и, отставив в сторону чайник, провернулся к ней лицом.
— О чем ты хотела поговорить со мной? — напрямик спросил он.
Лида ни на секунду не замедлила с ответом.
— О нашем будущем, — с завидной уверенностью произнесла она.
Алексей не мог не усмехнуться ее апломбу.
— Мы давно расстались, ты не забыла? — мягко и осторожно поинтересовался он, возвращаясь к своей, похоже, теперь ненужной чайной церемонии.
— Нет, не забыла. Но это было ошибкой, Алеша. Мы нужны друг другу.
— Зачем?
— Ради того, чтобы сделать нашу общую жизнь теплее и радостней. И еще для того, чтобы создать новый театр… Ты ведь собираешься создавать новый театр, не правда ли, Соколовский?
Он молча смотрел на нее, позабыв поставить на стол полную чашку. А Лида, похоже, все больше загоралась от своих слов:
— Я слышала, ты занят сейчас новым международным проектом. Ты ведь знаешь: Москва — это большая деревня, слухи разносятся моментально, и твоя пластическая драма, видишь, я даже знаю жанр намечающейся постановки, уже у всех на устах! Это как раз то, что я умею и люблю делать, Алеша! Ты увидишь, я смогу, я ведь никогда не подводила тебя!
Алексей бережно поставил наконец перед ней чай, который уже жег ему руки, и сказал — словно отрезал:
— Нет.
— Почему? — мгновенно отреагировала она, словно бы и не удивившись.
— Потому что я не смогу больше работать с тобой. — Он чуть-чуть помедлил, думая, стоит ли произносить это вслух, но безжалостно закончил: — Ты вызываешь у меня слишком много негативных эмоций, Лида. Извини, так уж вышло.
Он боялся взрыва негодования, может быть, даже истерики, в гневе захлопнутой двери, но Лида Плетнева удивила его и на этот раз. Она грациозным движением поднялась из-за стола, подошла к Алексею и, закинув руки ему на плечи, сделала попытку заглянуть ему в глаза.
— Как жаль, — грустно выговорила она. — А я-то твердила всем, что это не более чем сплетни…
— Ты о чем? — не понял Соколовский. Продолжать разговор в такой позе — почти в ее объятиях! — было по меньшей мере смешно, но не изображать же из себя, в самом деле, целомудренного Иосифа, не скидывать с плеч ее руки!..
— Я о той молодой француженке, почти девочке, с которой у тебя роман, — мурлыкнула Лида, вовсе и не думая освобождать его из своего нежного плена. — Говорят, ты подцепил ее еще в Париже и только благодаря тебе ее самодеятельная студия получила шанс участвовать в программе студенческого обмена. Это правда, Алеша?
Ему сделалось смешно, и вот теперь он уже спокойно, без малейших угрызений совести, отвел ее руки в сторону. И надо же было такому случиться, что именно в этот момент сзади прозвучал тихий возглас, и, обернувшись одновременно с Лидой, он увидел свою гостью, как всегда по утрам, заспанную и почти неодетую.
— Ого! — протянула Лида, и в ее чуть раскосых глазах мелькнуло какое-то хищное, даже угрожающее выражение. — Оказывается, здесь все еще серьезнее, нежели я думала…
Две молодые женщины не обращали ни малейшего внимания на потерявшего дар речи мужчину и с интересом разглядывали друг друга. Соколовский уже открыл было рот, чтобы прервать затянувшееся дурацкое молчание и как-то объяснить обеим все происходящее, как вдруг Натали взяла инициативу на себя.
— У нас ранняя гостья, Алеша? — обернулась она к нему с неподражаемо-интимными нотками в голосе и зевнула так, что всем стал виден ее маленький язычок, розовый, как у кошки. — Отчего же ты не познакомишь нас?
И обманщица подошла к брату, обвив его шею обнаженной рукой и прижавшись к нему движением, не оставлявшим никаких других истолкований, кроме одного-единственного. Соколовский замер, оказавшись вторично в женских объятиях, а Лида с достоинством прошествовала мимо них в прихожую, не опустившись до хлопанья дверью, а, напротив, прикрыв ее за собой со всей мыслимой тщательной интеллигентностью.