– Чума на их головы! - закончил своё рассужденние дед Павел. - Хотя и среди мусульман есть люди, радеющие за наше дело. Только у них работают законы, запрещающие ростовщичество, создание монополий, продажу ворованного, потребление спиртного, а главноe - не допускающие обмана. Эти законы когда-то свято блюли на Руси. А теперь - где они? Вот и приходится жить среди паразитов и создавать новую этику, основанную на совести.
– Это… реально? - осторожно спросил Арсений Васильевич.
– Сбросим иго завоевателей, - усмехнулся старик в бороду, - уничтожим тварей - заживём по совести. Была бы жива Русь.
– Боже, сохрани мою Россию, отврати погромную стихию, просвети заблудший мой народ, - пробормотал Арсений Васильевич, вспомнив строки поэта.
Дед Павел прищурился:
– Сам придумал?
– Нет… читал когда-то…
– Хорошо сказал. Не ошиблись мы в тебе, пора бы и проснуться уже, годков-то много прошло.
Арсений Васильевич не понял, о каких годах идёт речь, а переспрашивать не стал. Однако беседа с дедом задела его за живое, отложилась в памяти, и он долго размышлял над тем, что услышал, пытаясь определить истинный смысл сказанного сторожем. Уже было ясно, что дед Павел ничего просто так не говорит и все его беседы укладываются в некую систему, призванную будить мысль собеседника. Но суть этой системы пока не давалась. А прямо дед Павел говорить не хотел, желая, очевидно, проверить способности гостя делать выводы.
Беседовали же они много раз, особенно по вечерам у костра, умело поддерживаемого стариком, и темы бесед случались самые разные.
О «кодексе строителя капитализма» в России.
О Русской православной церкви, с одной стороны, сохранявшей дух древнего и с т и н н о г о Православия, а с другой - отстаивающей концепции христианства, всеми правдами и неправдами воюющего с возрождением русских ведических традиций.
О власти в глубинке России и о Власти государственной, подневольной, склонившейся, по словам деда, под «варяжским игом».
О житье-бытье простого русского мужика, специально спаиваемого той же властью, которая отстаивала интересы олигархата.
Мнение старика всегда при этом было жёстким и бескомпромиссным: «дать по сусалам» всем пришельцам-паразитам, сбросить их с территории России, чтобы народ зажил вольно и широко, не обслуживая мерзостные институты шоу-бизнеса и чужой культуры.
– В конце концов, - сказал он как-то, - дело не том, что ты думаешь, а в том, что делаешь. Начинать можно и с малого - с поиска правды. Один умный человек сказал: «Оправдайте, не карайте, но назовите зло злом». {Ф.М. Достоевский.}
– Разве этого достаточно? - недоверчиво спросил Арсений Васильевич.
– На первых порах, - кивнул старик. - Но в принципе, победа должна быть не на стороне силы, а на стороне правды. На Руси всегда жили по этому принципу, а теперь и язык наш извратили, приспособили для своих нужд паразиты, многие слова, несущие силу и свет, превратили в ругательства. Ну да ничего, вернётся ещё правда и встрепенётся Русь, скинет инородный гнёт!
Арсений Васильевич промолчал. Его больше интересовала жизнь общины, её цели и доктрины, устремления и планы. Однако дед Павел на конкретные вопросы не отвечал, отшучивался, говорил: сам всё узнаешь, когда проснёшься. Что он имел в виду под словом «проснёшься», одному Богу было ведомо. Лишь однажды он проговорился, а может, и намеренно допустил «утечку информации», когда упомянул ратников - воинов РРР.
Арсений Васильевич понял его так, что эти люди не только защищали общину, но и противостояли той самой Системе, с которой столкнулся он сам и которая регулировала социум Земли с помощью обмана, инициации конфликтов, войн и концептуальных изменений психики народа, с помощью мощнейшей сети институтов лжи.
Поминал дед Павел и правителя ДВОР.
Всей общиной руководил выборный Князь всея Руси, а под его началом находились князья помельче и атаманы, пестующие общинные земли на местах по всей России, а также праведники-защитники, родомыслы, хранители Веры Рода. В понимании Арсения Васильевича эти люди были волхвами.
Голубоглазый Расен, определивший спасённых «на сидение в скит», принадлежал, по словам старика, к ратникам, дружинникам Князя, и носил воинское звание есаул. Он появился у озера лишь однажды, после ухода Максима, но ненадолго. Спросил, как себя чувствует гость, поговорил о чём-то со стариком и умчался в неизвестном направлении, словно растаял в воздухе. Арсений Васильевич хотел расспросить его о своей дочери, о маме, о Максиме, о положении дел в мире, но не успел. Пришлось те же вопросы задать деду Павлу, и тот ответил, привычно оглаживая бороду и блестя хитрыми глазками:
– Живы твои родичи, здоровы, токмо не вольны. Мама у тётки в Ярославле, ждёт весточки от тебя. Дочь пока тоже печалится в неволе. Плетётся куделя замысла, да не от нас всё зависит.
Смысл ответа стал понятен Арсению Васильевичу позже, в настоящий момент ему было достаточно и того, что его дети и мама живы и здоровы. К тому же он надеялся, что ратники Расена помогут ему в случае нужды, и продолжал терпеливо ждать, когда же к нему придут нужные люди и объяснят, что делать. Пока же он подолгу гулял с внучкой по лесу, у озера, рыбачил, размышлял.
Особенно ему нравились тихие летние вечера, когда огромное красное солнце, зацепившись за острые вершины елей на той стороне озера и расплавив воду, плавно скатывалось, обессилевшее, в лес. Холодало здесь быстро, и в воздух поднималась, низко стелясь над лугом, сизая полоска тумана. По воздуху разливался запах полыни и диких трав, и Арсений Васильевич, затаив дыхание, мог долго стоять у кромки озера и вдыхать этот запах, вбирать глазами красоту природы и вспоминать родные просторы, время детства, когда он жил в ожидании чудес и не думал о грядущих испытаниях. Так мало было надо человеку в этом возрасте, зато как много роилось в голове мыслей и как много неизведанного ждало впереди, душа жаждала не покоя - но воли и движения.
Любила и Стеша эти вечера, вполне понимая задумчивость деда и его мысленное отсутствие, хотя не могла так долго, как он, предаваться созерцанию пейзажей, бегала вокруг, изучала травы и цветы, беседовала с птицами и насекомыми, лёгкая и вездесущая как ветерок
Дважды Арсений Васильевич пытался выйти в космос - в безбрежные дали иных пространств, качеств и категорий, и дважды сталкивался с непонятным ему сопротивлением, с блоком, который мешал ему выходить в канал связи с Карипазимом. И в тоже время у него создавалось ощущение, что он таки пробивался в операционное поле системы коррекции и что-то там делал, хотя в памяти не осталось ни одного свидетельства подобного рода деятельности, ни одного факта связи с запредельем. Лишь косвенные доказательства.
Стеша вдруг сообщила, что видела птиц, собирающихся в «круглую тучу». И дед Павел как-то по-особенному посмотрел на гостя после его попытки настроиться на «состояние энерготранса».
Зато вдруг удалось раскрыть один из «зарытых» в психике «кладов» информации и освоить кое-какие навыки владения физикой тела и сознательно изменить скорость химических реакций и процессов в нервных тканях и мышцах. Отныне он мог усилием волн ускорять эти процессы и двигагься со скоростями, на порядок превышающими предельные человеческие возможности.
И всё же что-то мешало Арсению Васильевичу жить свободно, строигь планы, размышлять о своём положении, а главное - реально менять это положение. Как только он начинал всерьёз строить какие-то планы, в правом виске зарождалась странная пульсация, росла опухоль, не прощупываемая пальцами, но ощущаемая как застрявший в голове осколок гранаты, и всё становилось плывущим, нереальным, надуманным и ненужным. Словно срабатывал некий предохранитель, спасающий мозгг от перенапряжения и отключающий сознание во имя благородной цели защиты психики от шизофренического синдрома.
Так и летели дни, вплоть до шестнадцатого сентября, пока Арсений Васильевич не понял, что больше так жить - как трава - нельзя.
–
Карусель
–
Несколько дней Максим метался по Москве в поисках подходов к своему бывшему месту работы. Только там он мог получить доступ к секретным файлам оперативного компьютера и найти координаты местонахождения Марины.
Сначала он попытался как ни в чём не бывало поговорить с секретаршей Отдела Александрой, которую все за глаза называли Гидрой. Однако она действительно оказалась достойным представителем экзотической фауны, знающим своё ремесло и положение, и, сразу сориентировавшись, предложила Разину явиться на переговоры с начальством. Пришлось пообещать ей, что он так и сделает в ближайшее время. На вопрос же Максима: где содержится Марина Гольцова, задержанная спецгруппой, - Гидра ответила, что ничего об этом не слышала. Соврала, конечно. Она всегда была в курсе всех дел, которые планировал полковник Пищелко.
После этого Максим по очереди обзвонил своих бывших подчинённых и узнал о них много нового - по отношению каждого к возникшей проблеме.
Райхман-Штирлиц, который, как оказалось, заменил Разина на посту командира группы, посоветовал ему сдаться и пообещал содействие. Местонахождения Марины он не знал либо не захотел сказать, чтобы лишний раз не рисковать своим положением.
Писатель-Пашкевич также не смог помочь бывшему командиру, так как был переведён в другое подразделение и занимался совсем иными делами, не связанными с контролем экстрасенсов.
Шаман слышал о задержании дочери Гольцова и даже указал примерный район её содержания - Бескудниково. Однако точные координаты учреждения - то ли спецклиника, то ли СИЗО, то ли база ФСБ - сообщить не смог, хотя и пообещал выяснить, как он выразился, «по своим личным каналам».
А Кузьмич - простая душа - обрадовался звонку командира и с ходу предложил провести операцию по освобождению Марины. Правда, куда её упрятали порученцы полковника, он тоже не знал.
– Спасибо, Веня, - прочувственно ответил Максим. - Ты всегда любил драйв. Возможно, ещё придётся идти этим путём, но сначала я попробую мирные варианты.