– Ерунда, не может быть.
– А вы испытайте его приёмчики на себе.
– Чепуха, - повторил Эрнст уже менее уверенно. - Никакой экстрасенсорикой или магией заразиться нельзя. Разве что…
– Договаривайте, я никому не скажу.
– Разве что кто-то помог ему разбудить паранормальный резерв организма. Это легко проверить.
– Вот и проверьте.
Тишина, шаги, дыхание склонившегося над кроватью человека.
– Сержант!
Скрип двери, топот.
– Камфармин, метронидазол, метамизол, нохайнмал.
– Слушаюсь.
Пауза, шорох одежды, ворчание. Скрип двери, тяжелые шаги санитара, позвякивание, хруст ампул.
– В плечо.
Толстые грубые пальцы взялись за предплечье Макима, приподняли. В тот же миг он повернулся на бок, открывая глаза, мгновенно сориентировался, вырвал из руки санитара шприц с молочно-белой жидкостью и всадил ему же в щёку. Санитар ухнул, отшатнулся, хватаясь за лицо. Максим, продолжая движение, не давая ему опомниться, рванул халат на его груди, выхватил пистолет:
– Получи, мразь!
Рукоять пистолета влипла в переносицу гиганта, и тот без звука отлетел к стене, сполз на пол, теряя сознание. Из носа на грудь толчком выплеснулась кровь: удар, очевидно, сломал носовую перегородку парня. Но Максим не почувствовал ни капли сострадания, санитар тоже бил его в полную силу, без жалости, а долг, как известно, платежом красен.
Кожу на спине всшершавил ледяной ветерок опасности - сакки, как говорят японцы, «ветер смерти».
Максим отпрянул в сторону, и пуля, выпущешнная из пистолета Львом Резуном, прошла мимо, всего в паре миллиметров от уха. Ответный выстрел он сделел одновременно с выстрелом Змея. Не попал. Впрочем, промахнулся и противник. Змей тоже умел «качать мятник» и «сходить» с линии прицела.
Ещё два выстрела и ещё.
Пули разбили окно, плафон, с визгом срикошетировали от браслетов на стене.
И снова Максим - вот она, цена пробитой головы! - упустил из виду третье действующее лицо схватки.
Полковник Эрнст не дремал, а так как он был не просто врачом, но «подселённым» очень высокого ранга, с программой полного включения пси-резерва, в сущности - магом, то и оружием воспользовался магическим - метнул в Разина свой «звуковой шар».
Увернуться Максим не успел, лишь подставил плечо, что, естественно, остановить энергоудар не помогло, и соорудил «защитный зеркальный шлем», памятуя советы Шамана.
Это был настоящий взрыв! Внутри головы!
Казалось, взорвалась граната, начинённая не осколочным материалом, а сильнейшим грохотом! Череп разлетелся на мелкие брызги, мозги струями потекли через нос, уши, рот! Максим даже попытался остановить руками это «мозгоизвержение», но уже спустя мгновение боль затопила голову огненной пеленой, и он потерял сознание, растворяясь в собственном крике…
Темнота, каменный тоннель, содрогающийся под ухом, какие-то неясные шумы, налетающие то слева, то справа, то снизу, напоминающие шорох прибоя.
Он прислушался, пытаясь определить источник шума, и понял, что слышит гул бегущей по сосудам крови и неровные толчки сердца. Сосредоточился на сердце, заставляя его работагь равномерно. Шум в ушах ослабел. Зато стали слышны другие шумы, вне тела: шелесты, скрипы, далёкие неразборчивые голоса, стеклянное пощёлкивание, похрустывание и позвякивание.
Максим попытался настроить слух, но что-то мешало, словно в ушах торчали ватные тампоны. Он пошевелился, дотягиваясь до ушей невидимыми руками… и как воздушный шарик всплыл из тоннеля сквозь толщу камня в море света. Зажмурился, но тут же открыл глаза.
Над ним склонилось знакомое лицо.
– Эрнст!
– Очнулся, герой, - донёсся чей-то скрипучий и дребезжащий - и опять же как сквозь вату - голос. - Удивительное здоровье, даже завидно.
– Нам бы таких добровольцев… - послышался другой дребезжащий голос.
– Что имеем, то и пользуем. Поработает и так, линейщиком.
– Где… я? - вяло поинтересовался Максим. Попытался подняться, но руки и ноги не слушались, голова кружилась, заполненная дымом и пеной, проколотая каким-то острым шипом от затылка до лба. Этот шип не давал думать, и стоило Максиму напрячь волю, заставить себя анализировать ситуацию, как голову пронзала странная боль - словно шип пускал во все стороны тоненькие колючки.
– Не дёргайся, майор, думай о приятном. Скоро ты забудешь, что такое свободная жизнь, станешь как все.
– Вытащите… вату…
– Что?
– Вытащите… вату… из ушей…
Пауза.
– Похоже, у него лопнули барабанные перепонки
– Ничего, это излечимо. Сержант, уроксевазин, анальгетик, три кубика кортикона. Когда заснёт, перевезите его в шестую палату и сделайте томографию головы. У него две серьёзные травмы на затылке и на виске.
Плечо укусила оса.
Волна онемения побежала по руке, достигла головы, и Максим погрузился в дремотное состояние, не в силах ни двигаться, ни думать. Последней в голове погасла мысль о Марине. О Кузьмиче, попавшем в засаду вместе с ним, он даже не вспомнил…
Следующее пробуждение было намного приятней.
Почти ничего не болело, лишь изредка голову прокалывала от виска до виска необычная щекочущая судорога, будто там внутри начинала вибрировать натянутая гитарная струна и тут же умолкала. Зато после каждого такого резонанса на душе становилось веселей, дышалось бодрей, хотелось что-то делать, выполнять приказы командиров и быть полезным.
Редко-редко в непознанных глубинах души начинал шевелиться червячок сомнения: так ли уж тебе хорошо? Правильно ли ты оцениваешь обстановку? Максим честно начинал оценивать своё положение, но проходила минуга, другая, и всё возвращалось в норму, начинало казаться, что все проблемы разрешимы, добро восторжествует и он в конце концов освободится из плена…
–
Ошибка
–
С утра выглянуло солнышко, и бабушка сказала:
- Собирайся, соколик, пойдём за кыльками.
Арсений отложил книжку, с готовностью побежал одеваться.
«Кыльками» бабушка называла опавшие сосновые иголки, необходимые для хозяйственных нужд: из них получаласъ прекрасная сухая подстилка для коровы и свиней, которую необходимо было менять не реже трёх раз в неделю. Не то чтобы Арсений любил этот процесс - сбор кылек, но и не отказывался никогда, понимая, что бабушке будет тяжело одной сдирать толстый слой иголок в лесу, а потом и нести мешок домой.
До сосновых лесопосадок он обычно доезжал на велосипeдe и ждал бабушку, идущую следом пешком. Собственно сбор кылек не занимал много времени, больше уходило на дорогу, зато в лесу можно было посвистеть, поаукать, поискать поздние грибы и просто поваляться в траве, глядя в небо.
В сумрачные дни лес выглядел примолкшим и печальным, в солнечные - тоже тихим, но каким-то печально-светлым, торжественным, ждущим неизбежного прихода зимы и в то же время - весны и лета. В такие дни в душе поселялась светлая прозрачная грусть, невыразимая словами, но предвещающая смену переживаний и чувств.
А потом он вёз мешок, полный сосновых иголок, домой, перекинув его через раму или закрепив на багажнике за седлом. И - солнце в небе, ветер в лицо, запахи осени, лес, дорожка, пересекающая поле, окраина деревни - до чего же хорошо быть свободным после выполнения не такой уж и трудной обязанности…
Арсений Васильевич поймал глазом солнечный зайчик, прикрылся рукой, погрозил пальцем Стеше, забавлявшейся на балконе с зеркальцем.
Их привезли в Муром поутру, высадили у дома Кирилла, пообещали навестить попозже, к обеду, и yexали. А Гольцов с внучкой, успевшей поспать в машине, направился на квартиру сына, прикидывая, что скажет ему, как объяснит своё долгое отсутствие.
Конечно, Кирилл обрадовался появлению отца, да ещё с любимой племянницей, однако не стал расспрашивать, где тот скрывался и почему не звонил, так как торопился на работу.
– Вечером поговорим, - сказал он после объятий и поцелуев, - я замещаю начальника отдела сбыта, дел по горло, а помочь некому, вот и спешу пораньше к компьютеру.
Выпив чашку чаю с бутербродом, Кирилл умчался, и Арсений Васильевич остался с внучкой ждать гостей. Воспоминания отвлекали его от излишних волнений, поэтому он специально вызывал в памяти образы, отзыющиеся в душе сладкой мукой детских мечтаний и переживаний. Однако в последнее время он стал замечать, что после этих воспоминаний делать вообще ничего не хочется, и стал ограничивать глубину погружения в прошлое, хотя это удавалось не всегда.
С балкона прилетел новый солнечный зайчик.
Когда-то и сам Гольцов пускал такие зайчики, сконструировав собственный гелиограф, и с гордостью показывал его друзьям. Как же давно это было!…
– Стеша прекрати! Почитай лучше книгу.
– Не хочу, дедуля. Давай сходим куда-нибудь, мороженое съедим. Солнце на улице, тепло, погода хорошая, а я, между прочим, давно не гуляла и мороженое не ела.
Бабье лето, вздохнул Арсений Васильевич, погружаясь в очередное воспоминание - как он с бабушкой, тётей Ксеней и двоюродными сестрами копал картошку на колхозном - уже убранном поле. Потом рассердился на себя, встряхнулся. Пришла идея покопаться в другом «подвале» памяти - в том, где хранилась полученная по «лучу сатори» чужая информация.
Погружение состоялось почти без усилий. Он уже настроился на нужную частоту резонанса с общим пси-полем Земли и входил в него как к себе домой. А затем началась необычная чехарда состояний, вытянувшаяся в цепь удивительных ощущений и озарений, к которым тоже надо было подстраиваться каждый раз, чтобы увидеть, понять и осознать каждую открываемую «ячейку» с хранящейся в ней информацией.
В конце концов удалось добраться и до того раздела «библиотеки», где располагались массивы информации о боевых и защитных системах человеческого опыта. Причём ощущение при этом было такое, будто он не просто находит нужные сведения, а спускается на cвоеобразном лифте вниз, в глубины тысячелетий человеческой - и нечеловеческой! - истории и одновременно проходит некий трекинг-трафик, повторяя и в п и т ы в а я основы воинских искусств на генетическом уровне. Лишь испуг Стеши («Дед, что с тобой?! Тебе плохо?!») помешал ему освоить какую-то очень древнюю боевую технику, имеющую странное название х а р а в л а д. Чуть позже, придя в себя, он понял, что дошёл до боевых технологий, которыми владели предки-гиперборейцы десятки тысяч лет назад. И ещё он понял, что его «лифт в прошлое» является не чем иным, как п а м я т ь ю Рода, хранящейся на уровне инстинкта в глубинах психических и генетических структур.