Он, никем незамеченный, уселся за дальний столик, официантка принесла ему поесть, и Андрей попросил принести ему бутылку водки. Выпить захотелось нестерпимо. Прежде чем налить себе первую рюмку, он позвонил Марине:
— Это я … нет, еще не закончил, попросили остаться поснимать ночью. Ну, Марин, это же не я решаю. Нет, отказаться не могу. Нельзя, они хорошо платят. Приеду утром, а может еще и сегодня успею, но ты меня не жди, ложись.
Требовательный и одновременно жалобный голос Марины его раздражал. Он вообще в последнее время легко раздражался, прямо на ровном месте. Может и раньше так было, но он старался свое раздражение скрыть, а теперь перестал. Ну все, повесил трубку … Андрей прекрасно знал, что никуда не поедет, выспится в номере. Куда спешить-то. Дома ждало длинное воскресенье, суетливые дети и может быть какие-нибудь гости … и опять придется пить. Хотя почему он так подумал, «придется»? Андрей любил выпить, хотя ему было неприятно себе в этом признаваться. Не любил из-за отца. Что уж тут греха таить: отец спился и умер. Надо быть осторожным. Впрочем до «спиться» ему далеко, что за глупости в голову приходят. Гости постепенно расходились по комнатам, официанты убирали посуду, только за хасидским столом по-прежнему шло веселье. Парни орали, что-то выкрикивали, подначивали друг друга. Им бы сейчас девушек! Самое то настроение. Андрей знал, что никаких девушек им не полагается, женятся в свой час на приличных молодых еврейках, которых им сосватают. Да они и не ждали девушек, привыкли обходиться. Как же это глупо, а может как раз так и надо. Андрей до сих пор путался в таких вещах. Иногда ему казалось, что серьезно приняв иудаизм, ему стало легче жить, а иногда, наоборот, закон казался ему нелепым. Он-то хоть успел «пожить», а эти ребята вообще в жизни ничего не видели. Он стал верующем во взрослом возрасте по зрелому размышлению. Теперь он живет как хасид, праведно, правильно, по-закону. Вот никогда он толком не знал, что ему делать, и правильно ли то, что он делает, а теперь знает: есть закон и евреи, его предки уже обо всем подумали, ему надо просто следовать закону и все. Он это принял, но легче ли ему стало. Он и сам не знал. Если бы кто-нибудь спросил, сказал бы, что легче, но … так ли это? Он опять сомневался, прекратит ли он когда-нибудь сомневаться? Что у него за характер? Надо быть проще, а главное добрее и чище.
Андрей, покачиваясь, отяжелевший от выпитого и съеденного, поднялся из-за стола. Перед глазами немного плыло. «Надо мне пройтись по пляжу, а то сны дурацкие будут сниться» — Андрей понял, что перебрал. Он вышел к самой воде и остановился на мокром песке. Было уже почти совсем темно. «А куда это я аппаратуру дел? В комнату отнес что-ли? Комнату закрыл? А где ключ?» — Андрей плохо помнил в какой момент он отнес камеру, штатив и коробку с линзами в номер. «Ой, ладно. Я прямо как бабка старая, которая волнуется, выключила ли утюг» — Андрей медленно пошел по самой кромке прибоя влево, собираясь немного погулять, чтобы выветрить хмель. Часов на руке он давно не носил, но вытащил свой телефон, чтобы заметить время. Было без десяти десять. Относительно рано. Над морем гасли последние отблески заката, небо становилось совсем темным, на нем медленно зажигались крупные южные звезды. Андрей засучил брюки и шел по мокрому прохладному песку, отпечатки его больших ступней сразу же смывались пеной, смешанной с мелкой галькой. Движение его было ритмичным, равномерным, небольшой ветерок приятно холодил распаренное тело, голова уже не кружилась.
Андрей все больше отдавался ощущению долгожданного покоя, когда он совершенно один, никто его не трогает, ничего от него не хочет. Он мог бы так идти далеко-далеко, дойти может быть до самой Санта-Барбары … размечтался, это миль 350, даже на машине далеко. Андрей решил еще пройти самое большее милю и поворачивать к отелю. Там народ наверное еще колобродит, ему не хотелось никого видеть. Он остановился, отошел на пару метров от воды и сел на песок. Ноги моментально покрылись мелкими песчинками. Полотенца нет, как туфли-то надевать на грязные ноги? Кстати, где его туфли? Андрей совершенно не помнил, куда он их дел. Наверное оставил на пляже около пансионата. Или снял под столом и забыл. Ну он дает! Все-таки был не в себе, не дай бог туфли не найдутся, что он Марине скажет? Она такая ревнивая, в последнее время с этим стало лучше, но полностью не прошло. Туфли он потерял … понятно … Маринина ревность Андрея вовсе не умиляла. Когда-то жена влезала в его электронную переписку, лазила по карманам. Вот дура-то! Если бы он захотел сходить «налево», он бы сходил, и ничего бы она не сделала. Ох, провинция! Андрей уже давно не вспоминал, что его жена из Винницы, но сейчас почему-то вспомнил. Хотя … при чем тут Винница? У брата Ильи жена была москвичка … и что? Не в городе дело, хотя и в городе тоже. Андрей даже в своих мыслях себе противоречил, но чаще всего этого не замечал. На берегу было совершенно пустынно, наверху виднелись песчаные дюны, за ними — огоньки города. Далеко в море тоже медленно двигались огоньки: яхты, круизные корабли, баржи, военные пограничные катера. Между этими едва различимыми огнями он был один. Как же здесь хорошо. Море пахнет водорослями, хвоей, солью, йодом и еще чем-то неуловимым, наверное травой и флиртом.
Андрей улыбнулся: ездил же он когда-то на море с девушкой. Было дело. Вот так же они тогда ночью бросили по пляжу, а сейчас нет рядом девушки. Ему от этого лучше или хуже? Ладно, что-то он размечтался, пора возвращаться. Андрей направился обратно, снова подойдя к самой воде, чтобы было легче идти. Он шел и шел, прошло уже много времени, хотя сколько именно он бы не сказал, на часы посмотреть не догадался, никаких ориентиров, когда вышел на прогулку он себе тоже не наметил. Где же поляна с купой. Купу скорее всего уже убрали, но он бы узнал это место. Большая зеленая площадка, лавочки, сзади совсем близко корпуса гостиницы, много декоративных цветов. Может он это место прошел в раздумьях, с него станется. Да, нет, не может быть. Пустынный берег никак не заканчивался, насколько хватало глаз в обе стороны была только довольно извилистая кромка прибоя, волны равнодушно лизали берег и, еле слышно журча, уходили обратно в море. Огни за дюнами, еле видные, нечеткие, сливающиеся в размытые гирлянды, казались совсем далекими, как будто город внезапно отодвинулся от берега. И даже, если бы он захотел вернуться на набережную и с нее уже свернуть ко входу в отель, как перелезть через дюны? Они вдруг показались Андрею слишком отвесными, высокими, сыпучими. Сможет ли он тут вскарабкаться и не упасть? Огоньки в море тоже отдалились, были едва различимы, они сливались со звездами и Андрей не мог сказать, где кончалось море и начиналось небо. Море дышало под ногами, как живое, и его тревожный нечленораздельный шепот стал Андрею внезапно неприятен. Море, теряющееся в пространстве, было слишком огромно и Андрею стало не по себе, он почувствовал себе совершенно заброшенным, никому ненужным. Влажный ветер дул порывами, Андрей замерз и ему остро захотелось домой. Даже не в гостиницу, а именно домой, к Марине и детям, на свою старую кривую улочку, гордо именуемую «Плимут авеню», в крохотный бедноватый дом, который, однако, надежно укрывал его и его семью от внешнего мира.
Неужели он так далеко ушел? Странно. Андрей вытащил из кармана телефон и посмотрел на время. 10:10. Ага, когда он уходил было без десяти десять, мог ли он пройти километры за двадцать минут? Вряд ли. Ладно, тоже мне потерялся … надо просто взять себя в руки. Андрей прошел еще какое-то время, теперь уже быстрым шагом, безо всяких расслабляющих посторонних мыслей. Снова взглянул на время … 10:10 … Ага, часы не идут. Да и телефон не работает, нет рецепции. Неудивительно, на пляже так часто бывает. Андреем овладело непреодолимое желание кричать, звать на помощь и несмотря на полное осознание бесполезности своих криков, вокруг совершенно никого не было, он все-таки остановился, и что есть силы несколько раз, сложив руки рупором, крикнул «Hey, is anyone here? Hey! Does anyone hear me?» И потом еще раз по-русски: «Люди! Есть здесь кто-нибудь? Эй, эй!» Никто не ответил. Кто мог ему ответить? Андрей запаниковал, сердце зачастило, стало не хватать воздуха, от дурнотной слабости он сел на песок, и с ужасом увидел, что у него дрожат руки. Так, надо что-то делать! Он же не на необитаемом острове. Что это он так распустился? Взрослый мужчина, прямо стыд! Руки у него дрожать перестали, Андрей встал и пошел по берегу дальше. Главное, голову не терять, просто странно, что так тихо, даже чайки не кричат. Хотя, черт их знает, может они ночью спят, Андрей постарался рассуждать логически: слишком далеко он уйти не мог. Надо пройти дальше по берегу и найти точку, откуда можно позвонить. Хотя кому звонить? Марине? А что она сможет сделать? Хозяину? Что сказать? «Я потерялся, помогите.» Дурь какая-то. Ничего, дойдет до чего-нибудь, не умрет. Кто это в людной Калифорнии на берегу умирает? Андрей шел вперед и уверял себя, что он обязательно кого-нибудь встретит, не может не встретить. Ноги его уже стали ледяными, закатанные под коленями брюки сдавливали ногу мокрым обручем. Он устал и очень хотел спать. Несколько раз Андрей давил в себе поползновение присесть отдохнуть. «Надо идти, надо идти, нельзя останавливаться» — повторял он себе, точно так же, как замерзающий в снегу человек, из последних сил борется со сном, так как сон, такой манящий и обволакивающий, означает смерть. Андрей шел и в голове его звучала молитва, которая вдруг показалась ему его единственным шансом, хрупкой надеждой, оберегающей от несчастий: «Барух ата адонай элохейну, Мелех хаолам, ашер киндш'ану демицвотав ве цив'уну лехапес азэмэт …» Молитва-благословение. Никакой другой Андрей наизусть не знал и в этой, главной, знал только общий смысл. Сейчас этот смысл сводился к мольбе: «Помоги мне, Господи».
Клиент в коридоре. Пора. В Лидины ноздри ударил насыщенный морской воздух. На ее голые ноги накатываются маленькие белые барашки. Небо вызвездило, виден узенький серп луны …