Капсула [СИ] — страница 32 из 48

нальные усилия. Смотреть на себя со стороны Красновскому неприятно. И зачем ему подобное показывают? Как это может повлиять на его решение? В другой жизни он будет более сексуальным и привлекательным? У него будет другая жена? В этом дело? Какая-то другая девушка, он ее не узнает. Изнурительный, неэстетичный, грубый секс … долго, долго … сначала не мог вставить, теперь не может кончить … «сухостой», — вот как это называется. Но, кому какое дело до его личной жизни? Сволочи! Нашли что показывать … в чем их цель?

Ага, ну наконец-то! Стас ждал чего-то в этом роде. Показывают его собственные выступления и интервью. Ни что спрашивают, ни что он отвечает неслышно … кадры мелькают все быстрее, их сотни: разные журналисты, Стас их даже с трудом узнает. Неужели он столько раз выступал? Не может быть. А почему бы и нет. Он медийная фигура, знает, что ему завидуют … пусть. Картинка из прошлого, он выступает как учредитель и директор Института национальной стратегии. Мысли ведущего Красновский теперь читает: «этот Стас выскочка, забивающий русским головы пьяной галиматьей. СМИ, и я тоже, тиражируют его алкогольный бред …» Получается, что он алкоголик? Сроду никаким алкоголиком он не был … очередные глупости.

Внезапно камера перестает мелькать … Красновский слышит свой голос: «я только что прибыл с совещания института судебной психиатрии им. Сербского, где мы с коллегами провели оценку происходящих событий. Мы поставили Владимиру Путину диагноз — гипертоксическая шизофрения. По психотипу он параноик, человек оборонительного сознания … Путин действительно решил, что он великий человек и может вершить судьбу истории … в психиатрической литературе этот феномен описан как кесарево безумие … Владимир Жириновский и Геннадий Зюганов — главные бляди российской политики …» Неужели он такое говорил? Говорил «бляди» в эфире? Зря он это делал, но ведущий его не остановил. Про Путина, его психиатрический диагноз — это он тогда придумал, ни на каком совещании «с коллегами» в Институте Сербского он не был. И что? Сказал — и сказал.

На экране «перлы» из соцсетей «… маститый политолог утверждал, что он сын итальянского коммуниста, усыновленный генералом КГБ, и немецкий шпион … между тем на самом деле он глупый как пробка украинский еврей, занимающийся на деньги российских налогоплательщиков украинофильской и антироссийской пропагандой … это человеческая мразь … пьяница, невежда, с которым и стоять приличному человеку зазорно … звериная русофобия и отсутствие русской крови». Ну и что? Мало ли, что идиоты пишут в соцсетях, он иногда читает и даже уже и не злится. Чем больше его обзывают, тем лучше, это и есть «черный пиар». Хотя … опять эти антисемитские штучки! Как же это надоело. И снова тексты из соцсетей: «Красновский строит из себя Павла Глобу, ссылается на Зороастризм, в то же время позиционирует себя православным. Как это совместимо?» И подобное Стас тоже читал. Дальше что? Опять люди не верят тому, что он православный, он к этому привык. Другие высказывания пользователей Стаса веселят: «… вездесущ как спрут: то он представляет Кремль и российских силовиков, то оранжевую революцию … Лимонов, Касьянов, Рогозин — по вторникам, по пятницам — Березовский …» Его сравнивают с провокатором из царской охранки Азефом, у которого всегда выигрывал собственный карман. Пусть сравнивают, провокатором быть правильно, Стас не видит тут ничего аморального. Он даже книжку про себя написал «Провокатор». Надо же, кино недалеко от истины, он действительно представлял интересы Березовского в России, и обязан ему своей финансовой свободой. Завидуют! Стас думал об увиденном в привычных категориях.

Лида улыбнулась: чудак, кто ему мог завидовать в капсуле? Лида видела, что злословие соцсетей Стаса практически не волнуют, он привык, что только ленивый не бросает в него камня.

И вдруг все совершенно другое: Венеция, — что-то много для нее Венеции в один день, — канал, гондолы с туристами, катера с грузами, кораблики-городской транспорт. На одной из террас сидит Красновский, рядом с двумя приятелями, что-то оживленно обсуждают. Видно, что Стас всем доволен, жестикулирует, смеется, часто прихлебывает из своего бокала белое вино. Лиде кажется, что он смешной, на голове мятая белая панама, придающая ему чудаковатый вид дачного интеллигента. На ресторане вывеска «La Rivista», подходят еще какие-то русские, косматые, в туфлях на босу ногу. Все выглядит арт-тусовкой, теперь Лида понимает, что один из мужчин Глеб Смирнов, скитающийся по Европе эстетический эмигрант, историк искусства, философ языка. Он и есть главный тусовщик, Стас таких людей обожает, хотел бы сам стать, как Глеб, но быть таким богемным у него все равно не получится. Не дано. Становится слышно, о чем они все разговаривают. Оказывается о пустяках: вместе составляют рейтинг венецианских ресторанов, по аналогии с рейтингом берлинских, который Стас уже составил, и всем об этом рассказывал. К столику подходит кто-то еще, и Красновский говорит с ним на чистейшим немецком. Зачем ему это показывают? Лида недоумевает. Красновский закончил третью немецкую спецшколу в Чапаевском переулке, выигрывал олимпиады по языку. Все это известно … ага, вот почему … показывают дядьку, который думает, что немецкий Красновского — это идиш. Стас тоже слышит дядькины глупости и на его лице появляется расстроенное выражение, которое он не может скрыть.

Снова какое-то интервью, теперь совсем уж фрагментарно: вопрос, считает ли Красновский себя интеллигентом. «нет, не считаю» — что ж, Лида так и знала, что интеллигентом он быть не захочет. Нет, интеллигент — это человек, жертвующий своим счастьем ради народного счастья, а он, дескать, не уверен, что относится к этой категории. Лида подумала, что она тоже не уверена. Потом вопрос «про народ», сочувствует ли он народу. Ответ решительный, который Лиду немного удивляет: нет, не сочувствует совершенно, потому что он сам народ и есть, вышел из народа … Ему не верят и тут … другие совершенно неожиданные кадры:

Стас подросток, видна их маленькая квартира. Лида знает, что она трехкомнатная, в отдаленной новостройке Выхино, бывшей Ждановской. 47 метров, спальни выходят в центральную столовую. За столом сидит мужчина, отец Стаса. Кажется, что он сидит на стуле, но это не так. Не на стуле, а в инвалидном кресле. Военный инвалид, — авария на транспортном средстве, травма позвоночника. Стас его здоровым почти не помнит. Отец говорит сыну: «понимаешь, Стасик, надо держать позвоночник. То-есть нужно стоять вертикально. Будешь так делать — прорвешься». Коренастый рыхлый мальчишка с лицом отличника в очках пристально смотрит на отца. Лида видит, что Красновский начинает сильно волноваться, закрывает лицо руками. Он ничего из своего детства не забыл. Сейчас ему трудно смотреть на папу, который из последних сил борется со смертью. Отцу осталось три года, жить ему все труднее. Майор Красновский держится, но иногда ему невыносимо хочется умереть. Жгучие боли от компрессии, усугубляющиеся проблемы с кишечником, постепенный отказ почек. Детство и ранняя юность прошли в ожидании смерти. Стас так этого боялся. Отец умер в страшных мучениях, ему было всего 47 лет, а Стасу девятнадцать, он уже учился в институте управления, и отец им гордился. Зачем сейчас кино возбуждало в нем эти тягостные воспоминания? Лида знала зачем: осознание через боль и сочувствие к близкому человеку своих моральных ран, которые у него в жизни были. Надо, чтобы клиент захотел избежать страданий в параллельной жизни. Может отец не попадет в аварию и не будет долго и страшно умирать! Вот о чем Стас должен задуматься после фильма.

… Автобусная остановка «13-ая больница». Стас в сером ватнике, совсем еще молодой, выходит из ворот и садится в полупустой автобус. Люди понимают, что он только что вышел из больницы. Денег у него ни копейки, не на что купить билет. Лида слышит его голос: «Граждане, я только что вышел из психушки, вы мне не подарите билет?» К нему тянутся руки с мелочью. Лида внимательно наблюдает за лицом Белковского, смотрит Стасу в глаза, ожидая увидеть слезы. Но нет, Стас и не думает плакать. После кадров про отца, он взял себя в руки. Ну да, он лежал в психушке, чтобы откосить от армии. Армии он панически боялся, хотя сам себя уговаривал, что «просто не хочет терять времени». В психушке было неприятно, что все получилось, как надо, дали правильную выписку: «… острые реакции на стресс, нарушения адаптации и незначительно выраженные невротические расстройства, характеризующиеся в основном, эмоционально-волевыми, вегетативными нарушениями, поддающимися лечению…, но в остром периоде ведущими к расстройству личности …»


Какие странные кадры: Стас в музее Холокоста смотрит экспозицию. Лида читает его мысли: ну и что вы мне это показываете? Холокост меня не ужасает. Про него сказано в Книге, евреям грозила полная ассимиляция, после войны создалось государство Израиль и еврейский народ вернулся туда откуда вышел. На все была воля Божья. Бог покарал свой народ, как делал много раз. Лиде стало неприятно от его мыслей, но в них была определенная логика.

Опять квартира на Ждановской. Рядом с отцом небольшого роста мама, типичная кругленькая еврейка, в которой странным образом уживается чувство юмора с покорностью судьбе. То, что случилось с мужем ее согнуло, когда Саша со Стасиком ее не видят, она плачет, но перед ними старается не показывать, что унывает. Она простая лаборантка на заводе, где отец тоже когда-то, еще до армии, работал токарем. Внешне Стас в мать, он очень ее любит, но любовь эта болезненна, ему не нравится ее внешность. Слишком они оба похожи на евреев. Ему бы больше хотелось походить на светловолосого высокого отца. Во дворе его обзывали «евреем», маленький Стас знал, что это глупо, но ему было обидно. Драться он не умел и боялся. Жаловался маме, она гладила его по голове и вела в кафе-мороженое. Они говорили о чем угодно, только не об евреях. Трудная тема, которую мама избегала. Он был умным и пробивался своим умом. Вроде пробился, а люди все равно видели в нем хитрого беспринципного еврея. Кино достигло цели: как бы Стас не хорохорился, оно его все-таки расстроило. Может не так всеобщий антисемитизм, как папино, напряженное от боли, лицо с блестевшими на нем капельками пота, когда он переносил свое неподвижное тело с коляски на сиденье старого инвалидного Запорожца, которое ему давало раз в три года государство, и на котором он несмотря на трудности ездил, гордясь последними проблесками своей независимости.