Капсула [СИ] — страница 42 из 48

Все так и было. Иза взяла несколько дней на работе «за свой счет», Захар ни о чем не подозревал, она лежала одна на своей широкой тахте, из нее лило, как из «зарезанной свиньи», Изольда терпела, уверенная, что она все сделала правильно. Потом кровотечение и боль прошли, и аборт, третий в ее жизни, забылся как досадный эпизод, о котором никто не узнал, ни друзья, ни родственники.

Боже, а это кто? Младенец в коляске мелькнул только на секунду, потом на экране появляется маленький мальчик где-то на даче, у него в руках сачок, он носится за бабочками … кричит и смеется. Взрослых рядом с ним нет. Изольда сначала не понимает, почему там в кино ребенок. Она вообще к маленьким детям равнодушна, они ее не умиляют, представляются докучливыми, несуразными существами, с которыми она никогда не имела дела. К чему этот мальчишка? Лида понимает это раньше старухи: это ее нерожденный сын, его зовут Илья. Камера показывает ребенка, непонятно, как мальчик рос, кем стал, каковы их отношения. Он виден только ребенком, живым, красивым и бесконечно знакомым. Изольде кажется, что она его знает. Смотрит на малыша не отрываясь, и в ее душе смятение: а что, если бы она тогда решила по-другому? Что бы это изменило? Может все бы изменило. Но у нее же не было иного выхода, кто бросит в нее камень? «Кино», получалось, бросало? Судило ее? Или все-таки не судило, а только показывало альтернативный вариант?

Изольда хотела бы еще смотреть на своего ребенка, ненасытно впитывать в себя черты мальчишки, рядом с которым она могла бы прожить всю вторую половину своей жизни, но кино переключилось на другое, самое ужасное, чего конечно же не могли не показать. Лиде было прекрасно известно, что если клиент не хочет чего-то видеть, ему продолжат это показывать, но если он жадно смотрит, показ прервется, выполнив какую-то неведомую задачу.


Совсем другие кадры, но поскольку Лида смотрит кино Изольдиными глазами, она немедленно узнает эти места. Конец 41-го года. Река Миасс, дым из заводских труб. Это Челябинск. Дядя отправил сюда в эвакуацию Изу с родителями. Сами они эвакуации не подлежали, нигде на работали, папина артель не в счет. Ехали долго, почти целый месяц, вагон был утеплен, но с горячим питанием в дороге были перебои. Мама лежала на полке, папа как-то потерялся, не всегда знал, что делать, когда эшелон подолгу задерживался на станции, пропуская раненых с фронта. Иза с тоской смотрела в окно, там вдоль насыпи лежали искореженные вагоны. Эшелоны бомбили. «Не смотри туда» — говорил папа, но Иза все равно смотрела. Вагон стал ей почти родным: деревянный настил из досок, печка буржуйка, солома на досках, которые они застелили своим бельем. Иза выбегала на станциях, чтобы получить на эвакопункте хлеб и кашу. Она была проворнее родителей, и очень гордилась тем, что она такая добытчица. Что бы они без нее делали.

Челябинск встретил их грязью и неразберихой. На узлах и чемоданах сидели люди, бегали дети, но их встретил какой-то дядька с машиной и отвез на квартиру. Им повезло, что дядя обо всем позаботился. Они ехали в газике, шел мокрый снег с дождем, было холодно, дул сильный ветер. Их поселили «на подселение» в большую квартиру кого-то начальника, он практически не бывал дома, его жена с сыном жили в спальне. Они заняли кабинет, а семья Ефремовых из Москвы, муж с женой спали в бывшей столовой. Маму уложили на диване, а они с папой устроились на козлах. В квартире было тепло, а это главное. Жили как одна семья. Карточки оформили, как на «иждивенцев», Иза ходила менять на рынок кое-какие вещи, которые родители привезли специально для этой цели. Ее обязанностью было кроме того стояние в очереди, чтобы отоварить продуктовые карточки. Терпимо, они приспособились, Иза в свои недавно исполнившиеся 12 лет, ощущала себя в семье главной, главнее родителей. Взрослых отправляли на работы в колхозы, но ее родители имели справки инвалидов и их никуда не посылали, из-за этого жили впроголодь. Жаль, что у нее такие старые и больные родители, ничего не могут. Иза относилась к ним немного как к детям, себя считая взрослой, опытной и очень самостоятельной. У них в квартире все было нормально, а вот в очередях Изе часто приходилось от местных слышать, что они, эвакуированные москвичи, все «белая кость, беженцы, дезертиры» и еще «жиды», которые местных считают «лапотниками». Иза не очень понимала, почему люди так думают, но родителей не спрашивала, откуда-то знала, что это их расстроит.

Изольда внимательно смотрела про Челябинск и воспоминания нахлынули на нее, свежие, острые, как будто все происходило вчера. Один раз она потеряла только что выданные на весь месяц карточки, вернее, их у нее, скорее всего, украли. Иза плакала, мама ее утешала, потом позвала Ефремову, дала из узелка какое-то свое кольцо с камнем и попросила продать. Иза не хотела продавать, но ее никто не спросил. Мама все-таки не была ее дочкой, как ей иногда казалось.

Папу увезла ночью скорая с сердечным приступом. Наутро мать встала, велела Изе оставаться дома и поехала в больницу, вскоре вернулась, странно спокойная, со сжатыми губами и сухими глазами, и сказала, что «папа умер, но она не должна унывать, как-нибудь выживем». Иза тоже не плакала, папины карточки они еще отоваривали до конца месяца, ничего, мама права. Особой потери она почему-то не испытала. Мама этим же вечером сказала ей странную фразу, которую она тогда не поняла: «Не бойся, Изочка, судьба есть судьба. Главное, ничего не бойся». Она и не боялась, что ей бояться, с ней же мама, пусть и больная, скоро конец войне и они вернутся домой. После папиной смерти прошло дней десять и снова все повторилось: ночью маме стало плохо, Иза сбегала в аптеку за кислородной подушкой, но кислород ничего не дал. Сосед, дядя Коля Ефремов побежал к телефону-автомату вызывать скорую и маму увезли в ту же больницу, что и папу. Наутро Иза отоварила карточки и поехала на трамвае к маме. Не пустили, но сказали, что маме лучше, и она может идти домой.

Так продолжалось несколько дней, Иза просто включила в свою рутину каждодневное посещение больницы. К ней выходил дежурный доктор и говорил, что мама по-прежнему. «А когда ее выпишут?» — спрашивала Иза, но доктор только рукой махал … «не знаю, дескать». 12 марта она пришла в больницу, к ней долго никто не выходил, а потом вышел доктор и сказал, чтобы она привела кого-нибудь из взрослых, ему надо поговорить со взрослыми. «А что такое?» — Иза насторожилась. «Ничего, иди домой, а завтра приходи с кем-нибудь из старших». Когда Иза шла по коридору к лестнице, ее остановила нянечка. Участливо посмотрев на нее, она сказала: «ну вот, девка, отмучилась мамаша твоя, померла сегодня ночью. Царствие ей небесное …» Потом безо всякого перехода, она вдруг перешла к прозе жизни: «Ты с кем тут живешь-то? Папаша твой тут у нас помер, а теперь вот мать … надо сообщить кому полагается, ты же не можешь одна … Тебе доктор ничего не сказал? Велел завтра приходить? Ну да, скажет взрослым. Понятное дело …»

Тетка еще чего-то бурчала, но Иза уже от нее отошла. Как она добралась до дома, постучалась к Ефремовым, как на кухне ее окружили все соседи … все это помнилось через какую-то дымку, смутно, в приглушенных тонах. Наутро она как обычно сходила за хлебом, поела каши, которую ей дала соседка тетя Тоня Ефремова. Делать было нечего. Тетя Тоня ушла в больницу, а ей велела не ходить, ждать ее дома. Оказалось, что Ефремовы знают, как связаться с дядей в Москве. Через несколько дней он приехал, бледный, сосредоточенный, деловой. Он куда-то ходил, рассказывал Ефремовым о своих договоренностях: похоронят за счет завода, вместе в одной могиле, обоих, обещали сварить памятник из нержавейки, имена напишут … потом видно будет, может быть удастся перенести останки. Иза слышала эти разговоры, дядя думал, что она спит, соседи заходили к ним в комнату и все пили водку. Потом они уходили, а дядя, ее любимый, такой молодой и красивый дядя, сидел за неубранным столом, уронив голову на руки, и тяжело рыдал. Он зачем-то срезал с маминой головы прядь волос и показывал ей, говорил, что будет хранить, что это все, что от мамы осталось. Изе эта рыжеватая прядь отдельно от мамы была неприятна, но она дяде ничего не сказала. Наверное, так было принято, дядя же знал, как надо …

Они собираются уезжать, дядя спешит в Москву, собрал все ее вещи в чемодан, а мамины-папины вещи оставил Ефремовым, велел менять на продукты. Изе было кое-что из маминого жалко, но перечить дяде она не посмела. Все прошло быстро, без ее участия. На похоронах были дядины коллеги, Ефремовы и хозяева квартиры. Вяло обсудили вопрос, брать ли на похороны ее, ребенка, дядя не захотел, а Иза не настаивала, ни на какие похороны ей идти не хотелось. Все эти дни до приезда дяди ей было страшно и тревожно. Думалось не о родителях, а о себе: что с ней будет? Где она будет жить? На что? Кто о ней позаботится? Когда он приехал, она немного успокоилась, тем более, что стало понятно, что он ее заберет в Москву, и она в любом случае одна не останется.

Кадр: они собираются на вокзал, внизу ждет служебная машина. В комнате уже нет никаких их вещей, даже не верится, что они здесь втроем жили почти год. Тетя Тоня протягивает дяде маленький белый узелок из тонкого маминого носового платка. Иза знает, что в узелке мамины драгоценности, кольца, серьги, пара браслетов. Мама взяла эти штуки из Москвы на всякий случай. Сами по себе украшения совершенно Изу не интересуют, она и не собирается их когда-нибудь носить, но это мамино. Интересно, это мама отдала узелок тете Тоне, или Ефремова сама его взяла? Надо же, знала, где мама его прятала! А почему мама ей все это не отдала? Боялась, что потеряет.

Кадр застывает: растерянное дядино лицо, тетя Тоня вкладывает в его ладонь узелок … Иза понимает, почему он удивлен: военное трудное время, нечего есть, могли бы продать, а вот, не продали, не взяли последнее у сироты. Дядя сдержанно поблагодарил и они уехали. Ничего такого уж особенного Ефремовы не совершили, просто порядочные люди, но все-таки … кадр стоит, никуда не двигается: узелок в дядиных руках, строгие лица Ефремовых, она стоит у чемодана, они почти уже вышли из комнаты, но тетя Тоня их окликнула и они на минуту задержались … Она решила им отдать узелок в последнюю минуту, сомневалась. Нет, не сомневалась, отдала бы в любом случае. Дядя потом всем эту историю про бриллианты, причем немаленькие, по пол-карата, и даже парочку по карату, рассказывал, восхищался людской честностью.