ет ли это встречей в отличие от того, что было раньше? Но почему бы, в конце концов, не попробовать, чем черт не шутит, и сладкий бред обернется былью? Вдруг он-то и скажет мне свое несравненное: "Здравствуй, это я". И я отвечу ему: "Здравствуй". И еще: "Я - жду". И пусть рушится Троя и мир следом за нею, содрогаясь и скрипя под нами! Мы вдвоем возродим жизнь на земле и начнем историю заново. Где бы я ни находилась, с кем бы я ни была, какое бы имя ни носила, я, твоя Пенелопа, всегда стою у моря в ожидании твоей ладьи. Ты слышишь меня. Одиссей? Я - жду. Аминь!
XXXIV
Приходя в себя, Мария как бы оттаивала после ледяного беспамятства, в ушах еще звучал знакомый голос, но действительность уже возвращялась к ней, заполняя ее животворным сознанием окружающего мира: глухо гудел за окном полдень, спала больная, с противоположного дивана на нее в упор смотрел Иван Иванович. - Что это было, - с трудом выдавила она, - сон, бред, галлюцинация? - Скорее приблизительный слепок с вашей жизни, Мария. - Он не сводил с нее глаз. - Правда, под рукой у меня оказался благодарный оригинал. - Вы дьявол. - Увы, нет. - Кто же вы? - Скорее - что. - Так что же? - Этого нельзя определить словом. - А как? - Доверием. - То есть? - Вам надо поверить в меня. - А точнее? - Вы не должны бояться меня. - Я вас не боюсь. - Может быть, я употребил не то слово, но не будем придираться к словам. Суть в другом. Я ваш друг, и это должно определить ваше отношение ко мне. Что бы я ни делал, я делаю ради вас и Бориса. - Зачем? - Это моя маленькая тайна, моя личная идея фикс, так сказать. Но пусть она останется только моей. - Вы странное существо, если вообще - человек. - Это лишь кажущаяся странность. На самом деле все во мне до смешного обыкновенно. Просто душа моя оказалась способной вместить в себя полную меру людского страдания и откликнуться на него. Поверьте, я не совершаю никаких чудес. Моя единственная заслуга в том, что я умею вовремя помочь человеку сосредоточиться в самом себе и тогда вы обретаете способность слушать и видеть себя со стороны, проникать в суть вещей и явлений, приобщаться к другому, запредельному миру. Очищающая мистика, вытекающая из умело поставленной педагогики. Вы удовлетворены? - В какой-то мере. Где вы были раньше? - Ждал часа. - Он пробил? - Я здесь. - Почему именно мы? - Вы - это только начало. - Что же будет? - Будет любовь. - Снова? - Впервые. - А после? - Будет свет. - Для всех? - Сначала для вас. - Мы будем счастливы? - Это больше, чем счастье. - Что же это? - Спасение. - За что? - Этого не знаю даже я. - Что станется с ней? - Мария кивнула в сторону спящей. - Она дождется? - У нее еще есть время. - Она страдает. - Ей зачтется. - А сейчас? - Сейчас? - Осторожно, кончиками пальцев он прикоснулся ко лбу актрисы. Та мгновенно, словно по волшебству, ожила, веки ее расклеились, губы дрогнули в полуулыбке. - Как вы себя чувствуете? - Голова... болит. - Это естественно. - Иван Иванович предельно серьезен. - После такого приступа! - Я, кажется, бредила? - брезгливо морщится она. - У меня холера? - Бог с вами, голубушка, какая еще холера! - Снисходительно посмеиваясь, он достал из жилетного кармана облатку и протянул ей. - Обыкновенное отравление или, в худшем случае, дизентерия. Вот вам таблетка левомицетина и будьте, как говорят, здоровы. - Это правда? - Как то, что я перед вами. Что бы вы хотели сейчас? - Прежде всего я хочу выпить. - Нет ничего проще, - можно было подумать, что Иван Иванович вынул этот флакон прямо из ничего, так мгновенно тот появился у него в руке. Хлебните, это чистый коньяк. - Как в сказке! - она сделала несколько судорожных глотков, и вскоре глаза ее блаженно увлажнились, лицо пошло розовыми пятнами. - Жить еще, оказывается, можно. - Вполне! - Иван Иванович встал и несколько театрально раскланялся. Думается, я становлюсь здесь лишним. В случае необходимости можете не искать, я объявлюсь сам. Итак, до встречи!.. - Шикарный тип, - определила актриса, едва за ним задвинулась дверь. - Я его еще в прошлый раз заметила. Вы давно с ним знакомы? - Только что. - Не темните. - Какой смысл? - Кто вас знает. - Я с другом. - Тем более. - У меня другие правила. - У всех у нас, матушка, одни правила: сегодня ваш, завтра - наш. Впрочем, может быть, вы - исключение. Кстати, я вам обязана... - О чем вы! - Скоты, грязные ублюдки! - Ее развозило прямо на глазах. - Все бросили... Все... И даже этот писака... Радетель самопожертвования и нравственности... Вы кто? - Это неважно. - Вы меня знаете? - Немножко. По кино. - Я вам нравлюсь? - Не очень. - Спасибо за откровенность. Остальные презирают или завидуют, но лгут, что любят... Я, наверно, что-нибудь болтала в горячке?.. Это у меня бывает, я знаю... Во сне я становлюсь невменяемой. Лезет в голову всякая чушь. Детские химеры одолевают... Вам налить? - Нет. - Осуждаете? - Вы меня плохо знаете. - Как хотите... А я выпью. - У нее совсем по-детски задрожали губы. - Без этого я не засну... А я хочу заснуть... Заснуть... И увидеть тот же сон. Это так замечательно, так прекрасно! - Флакон выскользнул из ее слабеющей ладони и скатился на одеяло. - Заснуть... заснуть... заснуть... Сон придал ее обмякшему лицу выражение робости и мольбы, тени под глазами обозначились резче, углубленнее, округлый подбородок заострился и побледнел. Глядя на нее, Мария никак не могла отделаться от мысли, что перед нею не умудренная горьким опытом женщина, а всего лишь несчастный ребенок, который по сути еще и не начинал жить. Чутьем проснувшегося в ней материнства она угадала в спящей беззащитную душу собственного "я" и тихо заплакала, призывая судьбу к милосердию и пощаде. Мария плакала о себе и Борисе, о муже и дочери, о близких и дальних, обо всех, кто в эту минуту скорбел и страдал, и не было в ее жизни плача более тихого и облегчающего. И был день, и был зов.
XXXV
Я просыпаюсь с острым ощущением гложущей тоски под сердцем. Зябкое предчувствие близкой беды, потери исподволь источает меня. Белесое небо, наподобие застиранной простыни, кажется, охватывает меня со всех сторон и я плыву сквозь него - это небо, - вялый и податливый, словно сонная рыба. И вместе со мною плывет моя боль. Я весь как бы состою из нее - ноющей и вялой. Существование последних дней кажется мне сейчас сплошной вереницей ослепительных взлетов и провальных падений. Можно подумать, будто некие бредовые качели возносят и низвергают меня поочередно из яви и небытия, и я бездумно несусь по этой кривой, постепенно теряя волю к порыву и сопротивлению. Как тронутый червоточиной лист, я плыву по течению неведомо куда и нету этому моему пути ни конца, ни края. Обрывки воспоминаний той, оставшейся позади, жизни еще цепляются следом за мной, но, едва коснувшись памяти, распадаются в прах, оборачиваясь во мне хаосом случайных слов и звуков. Но вот надо мной, в белесой мути моего кричащего одиночества появляется знакомое лицо: две васильковые капельки среди россыпи медных веснушек и литого серебра волос. Лицо, словно примериваясь, некоторое время рыжим подсолнухом покачивается в вышине и затем резко идет на снижение, закрывая от меня окружающий мир. - Я люблю ее, капитан. - Голос Жгенти чуть дрожит от напряжения. Понимаешь? - Это твое дело. - Невнятная боль во мне мгновенно кристаллизуется, обретая облик и цель. - Это меня не касается. - Ты должен понять меня... - Мне плевать. - Будь человеком, капитан. - Иди к черту! Теперь-то я наверняка знаю что, какая жгучая червоточина снедает меня. У этой боли есть имя и оно - это имя - второй день выедает меня изнутри. Мария! Имя это, еще недавно не вызывавшее во мне ничего, кроме досады и брезгливости, вдруг становится для меня предметом источающей душу муки. Я гляжу в его, обрызганное медью веснушек, резкое лицо, в акварельную бездну его глаз и чувствую, как во мне медленно закипает почти непреодолимое желание вцепиться ему в горло и задушить, смять в нем хрупкое биение жизни. Чтобы избежать соблазна, я отворачиваюсь и через силу выдавливаю из себя: - Уходи, майор, хватит. - Будь человеком, капитан. - Уходи, говорю. - Не обижайся, капитан... - Пошел ты... - Ладно... Лицо Жгенти исчезает, освобождая облинявшую высь надо мной, и вскоре чуть слышные шаги его затихают в пышущем зноем полдне, а я снова и снова задаюсь собственным недоумением: что же произошло, наконец, что изменилось в моем отношении к Марии? Какая муха меня укусила? Отчего при одной мысли о ее близости с этим летуном руки мои начинают трястись, а в горле набухает удушливое жжение? Меня вдруг охватывает безнадежность и опустошение. Уйти, скрыться от всех и ото всего, ничего не видеть, не слышать, не чувствовать! Будь оно все проклято! Сколько можно тянуть осточертевшую лямку службы, связей, быта? Что мешает? Страх остаться наедине с самим собой? Или отсутствие решимости? Хватило же для этого духу у деревенского тракториста Петра Красюка, которого встретил я, забредя как-то от нечего делать в Одесский монастырь. Мы сидели с ним на завалинке монастырского свинарника, и Петр, глядя из-под белесых бровей в голубое пространство перед собой, степенно рассказывал мне о своем здешнем житье-бытье: - Только тута и отмяк малость. Загудел мне этот трактор мой всю голову, чтоб ему пусто было. Вот, говорят, свинья - животная без понятия. Это как к ей подойти. Ежели ты с ей по-людски, она тоже культурно умеет. Я с ими лажу. - Не скучаешь по дому-то? - Его безмятежность чем-то раздражала меня и я пытался нащупать в нем слабое место. - Обратно не тянет? - Не. - Его невозмутимость осталась вне пределов моего досягания, полые, и как бы потерявшие цвет глаза отчужденно смотрели куда-то впереди себя. Чего я там не видел? Жена у меня в колхозе большой человек, партийная, фермой заведует, у ней свои заботы. Детишек нету, жалеть некого, отец-мать давно померли, какая там у меня зацепа? Вот, похожу здесь в послушниках до зимы, а там посмотрим, то ли останусь, то ли куда еще подамся. - Что, и вправду веруешь? - А тебе чего до моей веры? - Так... Любопытно просто. - Чего зря любопытствовать, коли своей нету. У чужого не займешь. Придет и твой черед. - Вот уж напророчил тоже! - А куда тебе деваться? - Он необидно, краешками губ усмехнулся и с уверенностью человека, давно разрешившего для себя загадку окружающего мира, заключил: - Некуда тебе деваться. Да и не одному тебе - всем некуда деваться. Поблудят, покуражатся, наорутся вдоволь, дурь спустят и сызнова к вере придут. Другой доли у живой души нету, зря с