но вы ведь уже простили меня, не правда ли, простили? («Неправда!») В глубине души я очень скромный, а это все от застенчивости, бывает, несу невесть что и сам понимаю, как я глуп в эти минуты… («Ну почему только в эти… Пожалуй, пора указать господину Хорватову на дверь!») Не сердитесь! Я ведь пришел поговорить о важном деле!
Раз так, придется еще немного потерпеть, хотя мне казалось, что сейчас я начну раздуваться от фраз, кипевших внутри меня. Но ведь нужно же узнать, зачем он, в конце концов, пришел?
— Может быть, вы присядете, месье Хорватов?
— Благодарю вас. — Мишель плюхнулся на диван и состроил умильную физиономию. — Вы такая милашка…
Все! Придется недвусмысленно дать понять этому господину, что любезности придуманы не для подобных случаев. Я резко встала.
— Господин Хорватов, вы меня утомили. Я всего лишь предложила вам присесть, но если подобное приглашение позволяет называть меня милашкой, я беру его обратно!
— Ну простите, простите меня, дорогая Елена Сергеевна! Не хотел, не хотел, но опять невольно сорвалось. Не думайте обо мне плохо, меня вся Москва знает…
— Не сомневаюсь. Вы, полагаю, из тех молодых людей, которых где угодно будут знать. И не с лучшей стороны!
— О, как вы мне нравитесь… такая! В гневе вы очаровательны! («Все-таки придется пригласить слуг, чтобы проводили Мишеля к выходу».) Елена Сергеевна, не сердитесь на меня! Представьте, какая дивная пара из нас получится.
От неожиданности я онемела. Впрочем, я давно уже впала в немногословие, позволив себе произнести вслух лишь пару фраз, но теперь замолк и мой внутренний голос.
— Мне так надоели искательницы богатых женихов! Ей-Богу, они устроили настоящую охоту на меня… А ведь вы, Елена Сергеевна, не заинтересованы в деньгах, оставленных мне старухой бабкой? Вы и сами ухитрились урвать несколько наследств после покойных мужей… В Москве много об этом сплетничают. Мы с вами подходим друг другу — у вас такой разнообразный жизненный опыт, а мне очень нравятся искушенные женщины. Если вы хотите, мы можем позаботиться и об этой глупой гусыне Мари, которую вы взялись опекать. Я готов ей немного помочь… Хотя с ее неумением одеваться и образом жизни провинциального шофера зачем ей деньги? Но на канистру автомобильного топлива и новый разводной ключ я согласен пожертвовать, если вам это доставит удовольствие. Короче, пусть какой-нибудь поп нас с вами по-быстрому окрутит, и переезжайте ко мне на Поварскую. Бабкин особняк вполне подходит для семейной жизни! Мне так не хватает женской заботы, и вам, поди, нелегко вдоветь в вашем-то возрасте и с вашим огненным темпераментом. Ей-Богу, пока дамочки не пустили все мое состояние по ветру, я хочу добровольно отдать себя под вашу опеку. Соглашайтесь, а?
— Признаюсь, мне впервые делают столь оригинальное предложение.
Мишель хихикнул, посчитав мои слова комплиментом. Я продолжила:
— Но боюсь, что принять его не смогу. Я слишком устала от мужей, с которыми уже имела несчастье связывать свою жизнь, и никакие новые матримониальные планы меня не вдохновляют. Надо стараться делать поменьше глупостей.
— Елена Сергеевна, да разве вы хоть когда-нибудь делали глупости?
— Но я ведь выходила замуж трижды. А теперь простите меня, господин Хорватов, я не могу уделить вам больше ни минуты.
— Что ж, вынужден откланяться. Но вы все-таки подумайте над моим предложением, дорогая! Для вдовы вы слишком уж несговорчивы… Никогда не знаешь наверняка, что можно ждать от женщины! Я ведь способен внушить сильное чувство. Очень сильное. Одна дама, не будем называть имен, собиралась из-за меня расстаться с жизнью…
— Вероятно, она решила прыгнуть с Каменного моста в реку, лишь бы только не выходить за вас замуж?
— О, какая вы злюка! В следующий раз я приду с корзиной цветов, сегодня, извините, торопился!
Конечно, я не самого высокого мнения об умственных способностях мужчин, но этот случай просто уникален. Господи, ну неужели же пошлый фертик Хорватов самостоятельно провернул всю интригу с фальшивым завещанием и даже пошел на убийства?
Одно из двух — либо это очень хитрый, умный и жестокий тип, удачно имитирующий круглого идиота, либо кто-то очень хитрый, умный и жестокий стоит за его спиной и держит Хорватова на ниточках, как простую марионетку. И не знаю, какой вариант для нас лучше.
Глава 9
Черновик письма. — Появление синей папки. — Тайна маленького сейфа. — История драгоценной диадемы. — Визит в мастерскую художника. — Любимая модель господина Щербинина. — Пейзаж с дарственной надписью. — Автомобильная поездка. — Мое нелестное мнение о современных мужчинах.
Посмеявшись вместе с Марусей над полученным от ее кузена предложением, мы приступили наконец к изучению бумаг покойной компаньонки покойной же графини Терской, переданных нам накануне камердинером с Поварской.
Итак, перед нами был явно черновик письма, так и не дописанный до конца. Отдельные фразы, кое-что зачеркнуто, но суть понять можно, тем более что почерк писавшей был очень четким, как у человека, изучавшего каллиграфию в середине девятнадцатого века. Каждый нажим, каждая волосяная линия и каждый изысканно закрученный хвостик были на своих местах.
«Милая моя девочка (зачеркнуто)… Дорогая моя Машенька! Я долго мучилась, долго страдала, но наконец решилась написать тебе это письмо и рассказать обо всем. Надеюсь, ты сможешь когда-нибудь меня простить. Ты знаешь, я всегда любила тебя, как родную внучку, ты росла у меня на глазах, и сейчас у меня нет никого дороже, чем ты, моя дорогая. Я так виновата (зачеркнуто). Я должна была тебя защитить, ради памяти твоей бабушки, моего дорогого незабвенного друга…
Я не нашла в себе смелости встать на твою защиту, когда тебя буквально ограбили, лишив наследства. Прости меня, если сможешь… Я жалкая, больная, трусливая старуха! Меня запугали и подкупили, хотя обещанного вознаграждения я так и не получила (зачеркнуто)… Я позволила свершиться страшной несправедливости и не знаю, как мне отмолить этот грех. Тяжело жить с больной совестью, и я решила рассказать тебе обо всем. И в суде под присягой готова это подтвердить. Машенька, подлинное завещание твоей бабушки, в котором ты объявлялась главной наследницей, подменили, и я знаю, кто виновен в этом преступлении — это…»
Маруся подняла на меня влажные глаза.
— Ну вот, теперь понятно, почему бедная старушка вдруг сорвалась с лестницы. Ей помогли неудачно упасть… А в ее записях нет ничего такого, о чем мы и сами бы не догадывались. Она не успела назвать ни одного имени…
— Все равно это очень важный документ. Наверное, само письмо или более подробный черновик перехватил преступник, но и здесь вполне определенно говорится о факте подлога. Удивительно, как камердинер нашел этот черновик и сумел донести до нашего дома. Если бы злодеи знали, с чем Петр Никодимович к нам идет, боюсь, мы бы с ним так и не встретились. И теперь никто не разубедит меня, что уличное происшествие — не несчастный случай, а месть преступников бедному старику за этот его визит…
— Леля, а почему ты все время говоришь так неопределенно — злодеи, преступники? Ты не считаешь, что виноват во всем Мишель?
— Боюсь, что да, виноват. Но нам необходимо собрать улики, чтобы определенно назвать его убийцей. Такими обвинениями на основании догадок бросаться нельзя. А пока этот черновик — первый серьезный документ, попавший в наши руки. Шура, — позвала я горничную, — Шурочка, сходи в писчебумажный магазин «Надежда» у церкви Николы в Плотниках, у них хороший выбор канцелярских папок. Купи прочную папку для документов, картонную такую, с завязками. Только цвет подбери не слишком противный — не коричневый и не грязно-зеленый.
Как только Шура вернулась с картонной папкой пронзительно василькового цвета, я спрятала документ в папку, а папку в тайный несгораемый шкафчик, замаскированный картиной» «Вакханка» у меня в спальне. В этом небольшом патентованном сейфе хранились мои самые дорогие драгоценности и самые надежные ценные бумаги.
С некоторыми предметами, спрятанными в тайнике, были связаны незабываемые воспоминания. Например, диадема, усыпанная крупными бриллиантами голубой воды…
Когда-то мой второй муж, промышленник Лиховеев, потратил чрезвычайно много усилий, чтобы найти в ювелирных магазинах Москвы нечто, без слов говорящее об уровне его доходов. Мы готовились к балу в Купеческом собрании, и мне надлежало затмить красотой и изысканностью наряда всех прочих дам. Вечернее платье из жемчужно-серого атласа мы выписали из Парижа, а диадему, похожую, по словам мужа, на «настоящую драгоценность», он сам две недели искал, рыская по городу от ювелира к ювелиру.
— Мне-то что, — повторял Лиховеев, — мне, кроме фрака, все равно напялить на себя нечего. А что фрак? На балу и официанты во фраках будут. А как на тебя в этаких бриллиантах московское общество посмотрит, так сразу все оценят мою кредитоспособность. Такая штучка с камешками достойна императрицы. Да-с! Вот пусть все знают Лиховеева! Хорошему торговцу богатая витрина требуется.
Закончились приготовления к балу драматически. Облаченная во фрак тушка мужа в бесчувственном состоянии покоилась в гостиной, растянувшись поперек персидского ковра. Несчастье, которое может произойти с каждым, кто, принявшись с утра пить шампанское, постепенно переходит на водку…
А я в своем парижском туалете и диадеме, достойной царственных особ, рыдала в спальне…
С тех пор подарок покойного супруга хранился в моем сейфе, молчаливо напоминая о самых ярких страницах моего второго супружества. Покойся с миром, господин Лиховеев!
На всякий случай я рассказала Марусе, где хранится ключ от сейфа (в малахитовом разъемном яйце, лежащем вместе с другими сувенирными пасхальными яйцами в резной шкатулке, спрятанной в нижнем ящике бюро, ключ от которого в фарфоровой туфельке на моем туалетном столике). Кроме ключа, нужен был еще и шифр, который тоже пришлось назвать. Как мне казалось, придуманная мной комбинация цифр исключает случайный подбор.