Откуда-то послышались выкрики:
— Слава ромейскому оружию! Да здравствует Рим!
Но толпа угрюмо молчала. Антиохийцы помнили, что сирийцев вооружил по-римски Антиох, которого, в отличие от других носителей этого имени, в народе называли Пьяницей. Сама же затея принадлежала Лисе, как называли в народе Лисия. И если кончилась эра Антиохов — отца и сына — и началась эра Деметрия, зачем сохранять ромейское оружие, принесшее столько бед? Швырнуть бы его в Оронт вслед за Лисием!
Сирийский легион сменился отрядом мизийцев. Головы в черных кожаных шлемах. В правой руке — копье с треугольным наконечником, в левой — квадратный щит. За мизийцами двигался не меньший по численности отряд киликийцев — все в остроконечных шлемах и шерстяных хитонах цвета любимого ими моря.
Оживление вызвало появление македонских наемников. Они шли по шестеро боевой линией, выставив щетину сарисс[67]. У первого отряда были начищенные до блеска медные щиты. У остальных — серебряные. Пехоту сменила конница: гетайры[68] на белых нисейских конях, в золотой сбруе, с копьями к земле.
Затем началось нечто невообразимое. Вперед вышли юноши в длинных одеяниях с золотыми сосудами в руках. Они по данному кем-то сигналу их опрокинули, и тотчас распространился божественный аромат смешавшихся в воздухе кинамона, финегрена, амирака и шафрана.
Не успел он улетучиться, как появились носильщики. На богато разукрашенных носилках с золотыми и серебряными ножками в разнообразных позах возлежали совсем юные, молодые, немолодые, пожилые и совсем старые женщины. Это были жены Антиоха Пьяницы, доставшиеся красавцу Деметрию.
Сразу вслед за царским гаремом народу показали двух обросших волосами людей в железных ошейниках и кандалах. Находившиеся в толпе апамейцы узнали в одном из несчастных своего земляка, который первым прыгнул на ромейского посла. Второй, с безумными глазами, был известен едва ли не всем антиохийцам. Этот бродячий философ Исократ прибыл в столицу из Коринфа через несколько дней после происшествия в Апамее. Собирая огромные толпы, он употребил всю силу своего красноречия, доказывая, что Гней Октавий убит по праву и так же следует поступить с другим послом, а ромейский корабль должен быть сожжен, как сирийские корабли.
Поравнявшись с помостом, философ протянул к Деметрию руки в оковах и завопил:
— За что ты меня выдаешь ромеям, Деметрий? Я — чужеземец, и руки мои чисты, а твои запятнаны кровью брата. Будь проклят, убийца!
Толпа загудела. И не столько ее взволновала несправедливость к чужестранцу, защищавшему честь Сирии, сколько проклятье, завершившее парад. Антиохийцы были суеверны.
Расходясь по домам, люди вспоминали Лаодику. Почему она не разделила радость брата? Не помышляет ли сама о царской власти?
Лаодика, радуйся!
«…Тебя приветствует Полибий, сын Ликорты, находящийся в изгнании. В городе, где оказались твой супруг и сыновья, жил и кончил жизнь своей смертью мой друг Телекл. Получив возможность его навестить, я познакомился с твоим сыном Александром и видел, как он работает над картиной, которую тебе посылаю. Я имел возможность убедиться, как талантлив и благороден твой сын. Быть настоящим художником, особенно в наше время, более почетно, чем носить корону. Как только мой друг скончался, Александр бежал. С тех пор прошло несколько месяцев, но ромеям не удалось его поймать. Италия покрыта лесами, особенно густыми на севере. Там беглец может скрыться, как иголка в стоге сена. Будем молить богов, чтобы они сохранили Александру жизнь.
Полибий».
Лаодика отложила письмо в сторону и поставила перед собой картину.
«Персей и Андромеда! Прекрасная эллинская сказка! — думала она. — Я рассказывала ее детям, когда мы были в Пелле. Борьба с чудовищем. Шапка-невидимка. Крылатые сандалии. Дети слушали, затаив дыхание. А потом Александр радостно закричал:
— Это про моего папу! Про моего папу! Я засмеялась:
— Персей, спасший Андромеду, был сыном Зевса, а твой отец — сын Филиппа.
Но мальчик оказался прав. Мой Персей в самом деле бросил вызов ромейскому дракону, подмявшему под себя едва ли не все народы круга земель. Только у него не было шапки-невидимки и крылатых сандалий. И никто из царей не пришел ему на помощь. Мой сын! Может быть, ты явишься из свободных, неподвластных дракону, лесов и гор и продолжишь дело отца? Или это будет смельчак с другим именем… Вы освободите Македонию и Сирию, Элладу, Ливию, вы спасете многих Андромед. Но храбреца не будут звать Деметрием».
Губы Лаодики покривила презрительная усмешка.
— Тебя, мой брат, хватило лишь на то, чтобы прикончить беззащитного мальчика Антиоха и старца Лисия, верно служившего нашему отцу. Ты выдал ромеям людей, защитивших достоинство Сирии, чтобы заслужить похвалу своих тюремщиков. В Италии у тебя хватало времени лишь на охоту и вино. Ты даже не попытался встретиться с племянниками. Ты, как ворона павлиньими перьями, щеголял красноречием Диодора. Даже мысль о бегстве принадлежала не тебе, а эллину Полибию, приславшему мне с Диодором весть об Александре.
Лаодика прижала картину к груди. Сердце ее наполнилось гордостью: «Мой сын не похож на Деметрия».
Через тернии к звездам
Улица поднималась в гору. Полибий знал, что вскоре будет перекресток, а после него — спуск. Дом Сульпиция Гала — слева.
Этой встречи захотел сам Сульпиций. Раб, которого он прислал, объяснил, как быстрее дойти, указал час визита, а также передал просьбу сохранить приглашение в тайне. «И зачем я понадобился Сульпицию? — недоумевал Полибий. — Не хочет ли он сообщить какие-нибудь благоприятные для ахейцев новости? Или просто хочет познакомиться? Ведь человеку, занимающемуся астрономией, не так легко найти в Риме собеседника».
Так он шел, почти бежал, теряясь в догадках. Огромный зал. Полки с книгами. Рядом — сфера. Хозяин дома выходит из-за стола ему навстречу. На высокий лоб ниспадают седые волосы. В карих глазах светится ум.
Они садятся друг против друга. Первые слова приветствия. Сульпиций говорит по-эллински, как эллин.
— Я призвал тебя, чтобы поблагодарить за оказанную помощь.
Полибий вскинул брови.
— Не удивляйся! — продолжал Сульпиций. — Речь идет о побеге Деметрия, который ты устроил. Могу сообщить, что Деметрий достиг Антиохии и занял престол. Его послы везут в дар Юпитеру Капитолийскому золотой венок в десять тысяч фунтов и убийцу Гнея Октавия. Тебя это радует?
— Но… — смутился Полибий.
Сульпиций Гал поднял ладонь:
— Я догадываюсь о твоих мыслях. Разумеется, ты горд, что, будучи изгнанником, без всякой поддержки, решил судьбу великой державы, вернув ей законного царя. Но тебя пугает, что я, сенатор, знаю о твоем участии в этом деле. Ведь так?
Полибий утвердительно кивнул.
— Не волнуйся. После посещения Сирии у меня самого возникла мысль дать Деметрию тот же совет. Я сделал бы это, если б не был сенатором. Ты словно прочел мои мысли. С замиранием сердца следил я за подготовкой побега.
— Хорошо, что я об этом не догадывался, — вставил Полибий, — а то быть бы Деметрию и сейчас в Риме.
— В том, что твоя тайна стала мне известна, виноваты другие. Что ты скажешь о людях, теряющих такие письма?
Он перевернул лежавший перед ним листок, и Полибий тотчас узнал свою печать.
Взяв письмо, консул разорвал его на мелкие клочки.
— Не исключено, — продолжал он, глядя в глаза Полибию, — что тобою руководило не только желание проверить свои силы, которым нет сейчас применения, но и надежда на возможную помощь из Сирии. Должен тебя разочаровать. Головы у царей устроены по-иному, чем у нас, смертных. Они помнят обиды, но забывают благодеяния. За примерами ходить не надо. В Сирии Деметрий уже успел убить своего братца Антиоха и его воспитателя Лисия. Своего наставника Диодора он прогнал — хорошо еще, что не казнил! Думаешь, Деметрий помнит о тебе?
Полибий отрицательно помотал головой.
— Поговорим о другом! — произнес сенатор, благоговейно касаясь пальцами сферы. — Тебя, наверное, заинтересует, что до меня этой сферой владел Архимед и что она — дело его рук и ума.
— Как же она оказалась у тебя?! — воскликнул Полибий.
— Не удивляйся! Под командованием Марцелла, осаждавшего Сиракузы, были не только убийцы Архимеда, но и его почитатели. Им не удалось спасти жизнь великого ученого, но они сделали все, чтобы сохранить его творения. Эту сферу вместе с сочинениями Архимеда привез в Рим мой отец. Он был квестором Марцелла. С детства я познаю мудрость Архимеда и стараюсь продвинуться в астрономии.
— Но как же ты сочетаешь астрономию со службой государству?
— Я вижу, ты знаком с учением Эпикура, — сказал хозяин. — Ты имеешь в виду его наставление: «Мудрец не должен заниматься политикой». Доживи Эпикур до времени Ганнибала, он мог бы добавить: «Судьба Архимеда — пример того, что ожидает мудреца, вникающего в государственные дела». Но зато противник Эпикура Зенон, окажись он долговечнее, ответил бы: «Нет! Архимед погиб потому, что слишком поздно занялся государственной деятельностью. Если бы он сочетал занятия геометрией с политикой, Сиракузы не втянулись бы в пагубную войну с Римом». И мне кажется, прав Зенон.
— Я тоже согласен с Зеноном, — продолжил Полибий. — Ученый, будь он астрономом или историком, прежде всего гражданин, а следовательно, и политик.
— Но ведь Зенон говорил о гражданине ойкумены, о космополите, а не о гражданстве в том смысле, которое вкладывал в это слово Аристотель.
— Во времена Аристотеля возникла всемирная держава Александра, но она оказалась недолговечной. Другое дело — Рим. Он объединил весь Запад и часть Востока. Пройдет немного времени — Пергам, Сирия и Египет тоже станут римскими владениями, и тогда слово «римский гражданин» приобретет смысл «гражданин ойкумены»… В своей истории я стараюсь показать, что…