Сонный мозг отказывался анализировать и сам разговор, и ситуацию в которой я оказалась и вообще, все, что происходило между нами. Зато он зацепился за часы на запястье парня и, подтянувшись, я с любопытством посмотрела на циферблат.
Он упорно показывал полпервого, с укоризной смотря на меня и как бы намекая, что пары я безбожно проспала. Однако, совесть даже не подумала пасть открыть, что бы покусать меня за такое вопиющее отлынивание от учебного процесса. Она сладко зевнула и продолжила спать, а я, глядя на стрелки наручных часов, брякнула первое, что пришло в мою непутевую голову:
— Хочешь, я познакомлю тебя с Данькой?
— А?!
— Бэ, — весело хохотнув, я выпуталась из его объятий и села прямо, глядя в глаза удивленно открывшему рот Эрику. — Говорю, хочешь, я познакомлю тебя с Данькой? Он здесь, в реабилитационном центре. Он любит общаться с новыми людьми.
С минуту на меня продолжали недоуменно смотреть, да так пристально, что я невольно засомневалась в собственном порыве. И, опустив глаза, принялась нервно сжимать пальцы, подбирая возможные варианты ответа в случае отказа. Чтобы не показать, как для меня это было важно и, в принципе…
Додумать, что там, в принципе, мне не дали. Осторожно коснувшись пальцами моего подбородка, Эрик заставил снова посмотреть на него, оказавшегося внезапно слишком близко. И солнечно улыбнулся, коснувшись губами кончика моего носа:
— Я только за. Собираемся?
— А?… А-ага, — заторможено кивнула и, сама не поняв как, крепко стиснула его в объятиях, уткнувшись носом в шею. И до того, как язык ляпнул еще что-нибудь незапланированное, скатилась с кровати, предпочтя скрыться в глубине дома.
Под уже привычный зловредный смех некоторых кудрявых личностей. Но он, как и всегда, был совсем не обидным, вызвав только легкую, понимающую улыбку. Ну что поделать, Каркуша она Каркуша во всем, и сначала говорит-делает, а потом только думает что, кому и когда!
Чтобы собраться много времени не потребовалось. Нацепив любимые потертые джинсы, видевшие куда больше, чем тетрадь по конфликтологии у Сени, футболку с принтом чеширского кота и надписью «Безумны все. В психушке те, кто спалился!» и красную толстовку, я прихватила сумку, телефон и выскочила из домика для гостей, на ходу завязывая шнурки кед. Эрик ждал меня у ворот, выглядя совсем уж юным, в этих джинсах, джемпере и кожаной куртке. Я даже невольно подумала, что не знай я сколько ему лет согласно паспорта, ни за что не стала бы с ним сближаться! УК РФ он это, не рекомендует с несовершеннолетними встречаться, вот!
Тихо прыснув, я отмахнулась от вопросительно вскинутых бровей и, подцепив своего «юного» спутника под локоть, потащила в сторону дороги на выезд из поселка. И хотя оба мы были одеты совсем не по погоде…
Вспомнили мы об этом только когда оказались возле центра, пряча замерзшие пальцы в карманы и беззлобно шутя на эту тему. Охранник только проводил нас отрешенным взглядом и вернулся к разгадыванию кроссворда, усиленно мусоля кончик карандаша во рту. И, наверное, мне стоило бы помнить, что за все хорошее рано или поздно приходиться платить, что не может весь день быть таким же классным, как это утро, что…
Да много что. Но как говорят великие мудрецы, знал бы прикуп — жил бы в Сочи!
Отметившись в регистратуре и обменявшись приветствиями с уже знакомыми медсестрами, я вприпрыжку поднялась на нужный этаж, не обратив внимания на то, что Кальянов потерялся где-то по дороге. Как и всегда, в голове не осталось ничего, кроме мыслей о Даньке, который наверняка обрадуется моему незапланированному визиту. И опять будет рассказывать сказки собственного сочинения. Еще и меня заставит думать, задавая хоть и по-детски невинные, но такие точные и правильные вопросы.
Тихо фыркнув и широко улыбаясь, я затормозила возле двери в палату, приводя в порядок растрепавшиеся волосы и расстегивая толстовку, стаскивая ее с плеч, чтобы мелкому не пришлось обнимать меня мокрую как самая настоящая мышь и такую же холодную, как та самая Снежная Королева. И открыла дверь, заглядывая внутрь с привычной широкой улыбкой на лице:
— Дань, привет! А вот… — голос сорвался, а улыбка сползла с лица быстрее, чем я успела осознать открывшуюся мне картину. И смогла только тихо выдохнуть, заканчивая приветствие. — И я…
Пальцы дрогнули, крепче сжимая металлическую ручку. Где-то в душе зародились первые нотки гнева, смешиваясь с давно уже сложившейся к этому милому и добропорядочному образу ненавистью и отвращением. Сердце сбилось с ритма всего на пару секунд, пока я решала, как поступить. И все равно, явно встала на свои любимые грабли, когда глубоко вздохнув, выпрямилась и медленно вошла в палату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Чтобы прислониться спиной к гладкой деревянной поверхности, скрестив руки на груди и, чуть помедлив, тихо бросить:
— Здравствуй… Мама.
— Здравствуй, Мирослава. — в тон мне откликнулась эта… Женщина. Улыбаясь и искренне радуясь моему появлению. Так искренне, что вдоль позвоночника полз липкий страх, мешая здраво мыслить. И не потому, что я так боялась своей психически неуравновешенной (мягко говоря) мамочки, не.
Просто она сидела на стуле, прямо посреди палаты, с Данькой на коленях и мягко, медленно перебирала его волосы, обнимая второй рукой за талию. И я могла бы поклясться всем, чем угодно, но так страшно мне не было даже в глубоком детстве, даже когда она закидывалась очередной дозой наркоты и я не знала, что будет дальше.
Страшно не за себя, за мелкого, в опасной близости от шеи которого сверкали блестящим металлом огромные портновские ножницы. И я слишком хорошо знала, сколько силы в этом хрупком женском теле и какой она может быть, если впадет в очередной свой приступ.
Слишком хорошо.
Данька дрожал, сжимаясь в комок от чистого ужаса, и смотрел на меня полными слез глазами. У него даже сказать ничего не получалось. Горло банально сдавило спазмом и Даня, как не пытался, не мог ничего из себя выдавить. А я кусала губы, честно пыталась сообразить, как поступить. Обычно креативное мышление отказывало напрочь, вынуждая действовать по излюбленной схеме всех студентов этого мира…
В смысле, по обстоятельствам. Про себя молясь всем и сразу, что бы эти самые обстоятельства удачно сложились именно в мою пользу!
— Что ты здесь делаешь, мама? — даже на мой скромный взгляд это слово прозвучало, как оскорбление. Но эта женщина только вскинула брови, продолжая перебирать волосы Дани. — Я все еще его опекун… Мама. И я не давала разрешения тебе с ним видеться.
— О. дорогая… Ну кому нужны все эти бюрократические препоны? Он мое сын, я имею право с ним видеться, — жеманный смех звучал просто оглушающе в царившей вокруг тишине.
А еще он пугал, до пресловутой дрожи в коленях. Одно дело провоцировать эту сумасшедшую один на один, когда на кону только твоя собственная жизнь и ничего больше. Другое — знать, что за любое твое неосторожное слово или действие (которое ей, конечно же не понравиться) пострадаешь не ты, а твой брат.
Брат, которому ты обещала его защищать. Брат, который не сможет даже толком сопротивляться. И это, поверьте на слово, куда как страшнее, мать вашу!
— Да? — я удивилась, почти по-настоящему. И криво усмехнулась, оттолкнувшись от своей опоры, делая шаг вперед. Затем еще один и еще. — Как интересно… Но мама, разве не ты столько раз говорила… Что мы тебе не нужны? Особенно такие: больные, неправильные, не вписывающиеся в твой идеальный мир. Так что… Что ты здесь забыла, мама?
Вопрос прозвучал неожиданно совсем по-детски, с нотками застарелой обиды. Но анализировать свои воспоминания и чувства у меня банально не было ни сил, не желания. Я лишь неотрывно следила за тем, как тонкие пальцы сжимают рукоять чертовых ножниц.
И отчаянно надеялась, что хоть раз в жизни мое неприличное «везение» даст сбой.
— Как что, Мирочка? Я делаю то, что должна была сделать очень, очень давно, правда, доченька? — улыбка на лице женщины стало жестче, а голос наоборот, приобрел мягкие, мечтательные нотки, от которых меня явственно передернуло. — Я заполняю пробелы в Вашем воспитании, дорогая. И потом, — тонкие пальцы с идеальным маникюром обхватили моего брата за шею. чуть сжимая. — Кто тебе сказал, что вы мне не нудны, Мирочка? Вы же мои дети… И я, как любая мать, сделаю все, чтобы вы были самыми, самыми лучшими! Правда же, Данечка? — мелкий тихо, беззвучно всхлипнул, пытаясь выкрутиться из ее ватки, но та становилась только сильнее, сжимая до синяков светлую кожу. — Не плачь, солнышко, не плачь… Мама все исправит!
— Нет!
Говорят, в критические моменты, у матерей появляются нечеловеческие силы и способности, давая им шанс спасти собственного ребенка. Может быть, это правда, может нет. не мне решать. Ноя точно знаю, что глядя на эти треклятые портновские ножницы в пальцах собственной матери, на занесенную для удара руку, я не могла поступить иначе. Придумать что-то еще. позвать на помочь, в конце-то концов.
Вместо этого, все. что я смогла — это броситься вперед, сокращая разделяющее нас расстояние. Доля секунды, один вдох, один пропущенный удар сердца, прозвучавший набатом в ушах. Схватив беззвучно вскрикнувшего Даньку, я сдернула его за плечо вниз, второй рукой отталкивая недовольно зашипевшую мать. И рухнула на пол, когда в плечо как нож в масло вошло остро заточенное лезвие, прибивая к мягкому ковровому покрытию тяжелой плитой боли. Только чудом успев выставить свободную руку, что бы не придавить собою брата.
Тот смотрел на меня круглыми от ужаса глазами и жался ближе, обхватывая руками за шею. Сам не понимая, что причиняет боль только что нанесенной раны, из которой с тихим клацаньем вытащили ножницы. Что бы перехватить поудобнее и нанести еще один удар, вскользь, прямо по уху, в котором (о, ужас!) оказалось на две дырки больше положенного.