Франц повернул к отцу раненую голову. Но сапожник Шрамм все еще стоял отвернувшись. Он достал из ящика вату и карболку и не проронил больше ни слова.
Прощаясь с Хельмутом и Лизой, он тихо спросил их в дверях:
— Он все-таки не выдал, а?
— Конечно, нет, — ответила Лиза.
Сапожник Шрамм наклонил голову, вернулся к койке и переменил компресс.
Долго еще сидел Шрамм у ложа своего сына. Они не сказали друг другу ни слова и даже не обменялись взглядом. Но Франц был бы в этот вечер совсем счастлив, если бы только его не мучила забота о Карлуше.
Утром сапожник Шрамм принес сыну на завтрак кусок ливерной колбасы. Такого лакомства Франц давно не видел.
А когда пришли ребята, сапожник Шрамм ушел из дома, чтобы не мешать.
И вот, когда вся компания была в сборе, у койки Франца чуть было не разгорелась ссора.
— Во всем виноват Хельмут! — взволнованно крикнул Франц. — Он должен был остаться возле Карла и вытащить его из засады. Мы бы его тогда не потеряли.
— Не говори глупостей, — спокойно ответил Хельмут. — Я же первый увидел фрау Бруннер и должен был идти за ней, чтобы не потерять связь. Мою задачу я выполнил. С фрау Бруннер все договорено. Но Лиза могла последить за Карлушей.
— Чтобы полицейский избил Франца до смерти? — обиженно воскликнула Лиза. — Или утащил его неизвестно куда? Хельмута ведь не было. Он побежал за фрау Бруннер. Надо же было посмотреть, что делается с Францем в подворотне! Не оставлять же его там одного!
— Карл должен был сидеть в палисаднике, — сказал Хельмут. — Глупо, что он не подождал нас, а сбежал, как баран.
— Почему «как баран»? — спросил Петер. Но ответа не последовало. Все молчали. Дети, по-видимому, были согласны с мнением Хельмута. Немного погодя Франц задумчиво сказал:
— Мы ведь не знаем, что с ним случилось, почему он вдруг сорвался.
— Надо его найти! — сказал Петер.
— Где же ты его будешь искать в таком огромном городе? — нетерпеливо сказал Франц.
Маленький Петер вытащил из кармана автобусный план Берлина; вернее, только половину плана — остальное было оторвано. На куске карты были Грюневальд, Халензее; Ильзенштрасее там не было.
— Можно обойти все улицы, — сказал Петер, глядя на карту, — одну за другой.
— Карл, вероятно, сам придет, — вставила Лиза.
— Я тоже так думаю, — согласился Хельмут. — Куда же он пойдет, когда проголодается? А мы его накормим. Верно?
— Надо сейчас же организовать комитет помощи, — сказал Франц.
Комитет был тут же организован. Хельмут дал десять пфеннигов, полученных вчера на чай, а Лизе было поручено хранить собранные для Карлуши продукты.
Петер был недоволен. Он не принял участия в голосовании и еще до конца заседания встал и вышел на улицу.
Он тут же принялся за работу и стал внимательно изучать порванную карту, чтобы найти на ней Ильзенштрассе. Увидев на углу полицейского, он быстро сунул карту в карман и с хитрым видом прошмыгнул скорее мимо.
На другой день Карлуша должен был показать все, что он умел делать. Поехать на прогулку с госпожой баронессой ему не пришлось, потому что не была готова новая ливрея.
Он смотрел в окно, когда «канарейка» садилась в машину. Двухместный «бюик» кремового цвета, отделанный никелем. Какая прелесть! Но Карлу придется сидеть сзади, в открытом багажном отделении. А если пойдет дождь?
Баронесса сама сидела за рулем и взяла такой крутой поворот, что Карлуша удовлетворенно кивнул головой. Правда, она немного поздно выкинула стрелку, но все же вела машину вполне прилично.
Карл стоял у окна и следил за автомобилем. Жалко, что нельзя было поехать… Вдруг за его спиной раздался нежный, тоненький голосок:
— Карл, вынеси ведро!
В полуоткрытой двери стояла фрейлен Лизбет. Прямая, словно палку проглотила, стояла она и спокойно глядела на Карла.
Фрейлен Лизбет была самой строгой особой во всем доме.
Она никогда не произносила ни одного громкого слова. Напротив, она говорила всегда тихо. Она была благовоспитаннее и напыщеннее всех. Даже самой баронессы. Фрейлен Лизбет служила еще у родителей господина барона в замке Лангенхорст, в Поммерне, и знала все тонкости хорошего тона. Она была до тошноты прилична и воспитанна. Все в доме боялись фрейлен Лизбет. Даже «канарейка», и та побаивалась ее. Фрейлен Лизбет гордилась старинным родом Лангенхорст и не терпела беспорядка и плохих манер.
Она была маленькая и худенькая, но держала голову высоко, словно хотела до чего-то дотянуться. Черное платье, белый передник, белая наколка, острый нос, острый подбородок, острые локти. Карлуша думал, что о нее можно уколоться, если подойти близко.
Фрейлен Лизбет выглядела, как строгая классная дама. В ней была какая-то неприступная важность.
Когда тетушка Мари подвела к ней Карлушу, она холодным взглядом оглядела мальчика и, не меняя выражения лица, сказала тонким и благовоспитанным голоском:
— Жаль, что он не черен. Графиня фон Керковен привезла из Парижа грума-негритенка. Это производило очень хорошее впечатление!
— Может быть, его выкрасить черной краской? — сказала тогда тетушка Мари таким серьезным тоном, что Карлуша в первую минуту даже испугался.
Фрейлен Лизбет всегда тщательно следила за тем, чтобы мальчик не болтался без дела. Вот и сейчас, увидев, что Карлуша смотрел в окно, она немедленно нашла ему работу.
— Вынеси ведро, Карл, — повторила она сухо.
В этот момент отворилась другая кухонная дверь, ведущая в коридор, и господин Иоганн просунул в нее свой подбородок.
— Карл, почисть дверные ручки! — простонал он.
Фрейлен Лизбет подняла голову еще выше и бросила удивленно-холодный взгляд на господина Иоганна.
— Карл, — сказала она спокойно и с достоинством, — сначала вынести ведро, затем приняться за чистку серебра. Понятно?
Господин Иоганн втянул голову в плечи и злобно мигнул маленькими черными глазками. Фрейлен Лизбет ответила ледяным, равнодушным взглядом:
— Карл, уже десять часов, — тихо и важно сказала она.
Она выиграла битву. Господин Иоганн отступил побежденный.
Когда Карлуша с пустым ведром снова вернулся на кухню, ему послышался на улице знакомый звон колокольчика, но он не подошел к окну. Мало ли звонков бывает на улице!
Если бы Карлуша все-таки выглянул из окна, он увидел бы проезжавший мимо ограды фургон с хлебом. На нем была надпись: «Генрих Хош — хлеб хорош», а на козлах сидел Хельмут.
Хельмут остановился у двухэтажного дома с темными стенами. Он еще раз звякнул колокольчиком, спрыгнул с козел и вытащил корзину с хлебом.
В это время в кухню вошла тетушка Мари.
— Сбегай вниз, Карлуша, — сказала она, — булочник привез хлеб.
Но сперва Карлу надо было вымыть руки.
Хельмут стоял в подъезде, держа корзину и нетерпеливо всматриваясь в тихий прохладный вестибюль с бронзовой женской фигурой и широкой мраморной лестницей.
Он увидел только старого швейцара Вабера, выходящего из своей квартиры; на нем, как всегда, была фуражка, обшитая золотым галуном.
— Пожалуйста, передайте хлеб, — сказал Хельмут. — Я очень тороплюсь. Скажите, что за деньгами зайду завтра.
Швейцар кивнул головой, Хельмут передал ему корзину и вскочил на козлы.
— Поехали, Лола! — крикнул он лошади.
Когда Карлуша вышел на улицу, фургон «Генрих Хош — хлеб хорош» заворачивал за угол.
Карлуша, взяв хлеб, снова вернулся в кухню. Он был бледен и взволнован.
— Тетя Мари! Погляди-ка, — зашептал он, показывая металлическую пластинку на корзине: — Генрих Хош живет ведь в нашем доме! А хлеб, наверное, привез Хельмут! Это мой друг!
У тетушки Мари застряла в соусе ложка. Она испуганным взглядом окинула кухню: не слышит ли кто-нибудь?
— Мальчик, — тихо, но сердито сказала она, — ты из Фюрстенвальда и никого здесь в городе не знаешь! Понял? Если ты выдашь себя, мы погибли! Пусть твой друг не возит нам больше хлеба. Я сегодня же откажу этому булочнику.
И вдруг она громко сказала:
— Карл, ты уже почистил картошку?
Фрейлен Лизбет проходила по кухне.
Карлуша подошел к окну, взял ведро картошки и с тоской посмотрел на улицу. Вплотную у окна стояли леса до самой крыши. Дом ремонтировался. Внизу был сад, а за оградой — улица. В конце улицы он узнал зеленый хлебный фургон «Генрих Хош — хлеб хорош». Там на козлах сидел Хельмут.
Карлуша еще раз услышал знакомый колокольчик, и сердце его больно сжалось.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Карлуша долго ходил без ливреи, потому что на ней два раза перешивали галуны. Они не нравились «канарейке». Вкус у баронессы был «высокохудожественный», как выражалась фрейлен Лизбет.
Наконец, все было готово, но без желтого галуна. Темносинее сукно с голубой шнуровкой. На серебряных пуговицах — герб баронов Лангенхорст.
— В сердце твоем также должен сиять этот герб, — торжественно изрекла фрейлен Лизбет, когда впервые увидела Карлушу в новой одежде. — Ты всегда должен помнить, что носишь славный герб баронов Лангенхорст.
Карлу и без того было бы трудно это забыть, но совсем по другой причине: ему было горько и обидно надевать этот обезьяний наряд.
Он всегда смеялся над мальчиками-лифтерами, которых он видел у подъезда отеля «Астория», и над маленькими продавцами сигар в кафе «Курфюрст», одетыми в красную гусарскую форму. Но те хоть работали на одном и том же месте среди множества кельнеров и слуг, он же сидел один-одинешенек на заднем сидении двухместного «бюика» и разъезжал по всему городу, нося на себе, как собачью метку, герб баронов Лангенхорст.
Карл Бруннер чувствовал себя оскорбленным и униженным, но делать было нечего. «По крайней мере, теперь не так-то легко меня узнать», думал он.
Несколько дней спустя они ехали по Вайценштрассе. Карлуша хорошо знал эту улицу (она ведь пересекала Ульмерштрассе) и поэтому как можно глубже спрятал голову в высокий стоячий воротник. Внезапно он увидел на улице маленького Петера. В первую минуту Карл так обрадовался, что глаза его затуманились слезами. Петер! Милый, смешной мальчуган!