Когда мы наконец поехали, меня потихоньку начало отпускать. Ехать в автобусе – утешительно знакомое и обыденное переживание, поэтому тот кошмар, что я наблюдал, не прошло и двадцати минут, казался чуть ли не абсурдом. Мир, в котором я был, – мир полупустых лондонских автобусов субботним вечером, когда молодые, прилично одетые люди едут на вечеринки, в клубы и кино, – казалось, не допускает ничего настолько фантастического, как зрелище двух визжащих карликов, что забивают человека до смерти. Глупо это. Безумие какое-то.
Глупо и безумно… однако и это было знакомо. Карлики и смерть. Отчего в этом звучала знакомая нота – где уже я натыкался в последнее время на эти слова? И тут я вспомнил. В память вернулся разговор между нами четверыми – тем утром, когда мы записывали свою демонстрационную пленку.
Это просто совпадение или я действительно наткнулся на ключ?
Соло
я и впрямь дошел аж сюда
только чтоб услышать от тебя
«ой, а я никуда идти сегодня не хочу»
Прекрасное это было ощущение – проснуться утром во вторник и знать, что на работу идти не надо. Хоть нам и следовало собраться в студии к десяти, все равно это значило лишний час в постели. Из Тининой комнаты не доносилось ни звука. Тоже облегчение. Последние несколько ночей из-за ее двери неслись странные шумы: приглушенные вскрики и кряхтенье, намекающие на физические упражнения, о которых я бы предпочел не размышлять. Да и воду постоянно спускали. Однако накануне ночью я еще не спал, когда она пришла с работы, и теперь, судя по всему, она была одна.
На кухне записок для меня не нашлось. Я вынес свой тост в гостиную, посмотрел «Время завтрака»[44], приглушив звук, и решил проверить последние сообщения на автоответчике. Накануне я и сам пришел поздно и послушать их не успел.
Сообщений было четыре. Одно – от Мэделин: она говорила, что в итоге не может со мною сегодня вечером встретиться и не могли бы мы перенести встречу на четверг? Меня это, конечно, разочаровало, но, кроме того, и немного озадачило. Она всегда мне говорила, что никакой светской жизни у нее нет, если не считать вечеров, проведенных со мной. Может, заболела или еще что-нибудь.
Три прочих сообщения были от Педро. Все оставлены в разные периоды вечера, а вместе складывались во вполне цельное повествование. Первое было сравнительно связным, и слышался в нем только его голос. Должно быть, он звонил из дома.
– Привет, Тина, моя куриная грудка, мой комочек шерсти. Я сегодня вечером немного задержусь дольше обычного, потому что у меня отгул и я иду с друзьями буйничать. Но все равно приеду и увижусь с тобой, потому что ни единой ночи в своей жизни я без тебя не могу. Значит, рассчитывай почувствовать мой ключ в своем замке еще до зари, любовь моя. Адьос.
Следующее сообщение он наговаривал из телефонной будки: слова произносил немного громче, а за ним слышались другие голоса и какая-то музыка. Речь его уже начинала звучать нечетко:
– Прьвет, моя де-Тинька, мы тут отлично развлекаемся, и я просто звоню сказать. Надеюсь, смогу до тебя сегодня добраться. Я по-прежнему хочу приехать. Мож, довольно поздно буду, но надеюсь, на тебе все равно будет чёнть симпатичное, типа того, что я тебе купил. Знаешь, мне оно стоило кучу денег, да и не во всяком магазине тебе такое продадут, и я уверен, если ты еще разок попробуешь – влезешь.
Раздались гудки, и сообщение оборвалось.
Последнее, похоже, он оставил несколько часов спустя. На сей раз голоса раздавались как мужские, так и женские, а музыка хоть и звучала громче, но была теперь медленной и чувственной.
– Привет, Тина, нам тут вполне здорово, все улетаем выше звезд, и было б здорово, если б ты к нам подъехала, потому что у нас тут здоровский народ собрался, все мои очень хорошие друзья, и мы б могли заняться чем-нибудь здоровским, если бы у нас тут была такая девчонка, как ты, поэтому приезжай, пожалуйста, и привези с собой кое-что, потому что я.
Теперь голос его оборвался без всяких объяснений, и пленка щелкнула и остановилась. Адреса для Тины, где его можно найти, Педро не оставил. Ее дверь по-прежнему была зловеще закрыта.
Когда мы все собрались утром в студии, Винсент пребывал в особенно бодром настроении. Одну репетиционную комнату заняли его любимые клиенты: не мы, конечно, а женская группа под названием «Порочные круги». Он сам был, стоит ли говорить, из тех типичных звукачей музыкального мира, кто специализируется на всевозможной порче жизни музыкантшам. Когда я приехал, у его стола как раз стояла одна из «Порочных кругов» и жаловалась, что у нее никак не работает усилок.
– Вы б не могли подойти посмотреть? – говорила она.
– На него посмотреть? Да я не только тебе приду на него посмотреть, дорогуша. Я и свой штекер принесу и тебе его вставлю, если хочешь.
На нем была футболка с портретом огромного красного петуха, сопровождаемым словами: «Чтоб разбудить тебя поутру, нет ничего лучше огромного славного петушка».
– Послушайте, я вас прошу просто подойти и выручить меня.
– О, выручить я не против, дорогуша. Ручкой для начала. Ха, ха, ха!
– Сама пойду сделаю, – сказала она, отворачиваясь.
– А может, еще что не так, дорогуша? Не нужно ли с вибрато помочь, а? Ха, ха, ха!
Она уже собиралась спуститься в репетиционную, как вдруг в дверях возникли два маленьких ребенка в похожих анораках. Вся жовиальность Винсента немедленно испарилась, и он воззрился на них в ужасе и ярости. На несколько секунд он лишился дара речи; после чего взорвался:
– Дети! Какого хуя тут эти чертовы дети? А ну выводи их отсюда! Ну-ка валите!
Женщина подбежала к детям и с упреком обхватила обоих руками.
– Я же вам сказала сидеть в машине.
– Там скучно, – сказал старший.
– Твои, что ли? – спросил Винсент.
– Да.
– Тебе тут, блядь, не детский сад, знаешь. Кто сказал, что сюда можно детей водить?
– Ну а куда мне их девать, когда мы репетируем? Нянька мне не по карману.
– Убирай отсюда этих детей и запри в своей ебаной машине и больше сюда никогда не приводи.
– Пойдем, – сказала она, беря обоих за руки. – Назад в машину. Я буду выходить вас проведывать и еще сладкого чего-нибудь принесу.
Когда они ушли, Винсент повернулся ко мне, очевидно рассчитывая снискать какое-то сочувствие.
– Женщинам с детьми нужно сидеть дома и пасти этих ебучек, – сказал он. – Они ж сиськи от пищалки не отличат, такие вот. Совсем безмозглые.
– Как в Студии «В» продвигается? – спросил я, стараясь поскорей сменить тему.
– О, знаешь, еще немного доделать осталось. Вы первыми узнаете, когда будет готово.
– А сколько она уже не действует? Несколько месяцев, а?
– Нет-нет, пару недель от силы.
– Забавно, потому что, когда б я ни спросил у других групп, которые здесь пишутся, никто из них в ней никогда не был. Похоже, она закрыта столько, сколько мы себя помним.
Он сунулся лицом неприятно близко к моему и посмотрел мне прямо в глаза.
– Хочешь хороший совет, Билбо? – произнес он. – Не задавай так много вопросов. Договорились?
Я кивнул.
– Тогда пошли, нам еще работать.
Джейк и Хэрри уже нас ждали в студии; Мартин предположительно знал, что понадобится нам только сильно позже. Оказавшись в студии, Винсент притих и стал деловит – проверял микрофоны, расставленные вокруг ударной установки. Джейк, судя по виду, нервничал: он знал, что первой будут писать его партию, а потому ему нужно сыграть все правильно как можно раньше. Однако партия ударных там была не особо сложна, а кроме метрономной дорожки, чтоб он не сбивался, я собирался наметить для него линию клавишных, чтобы он всегда понимал, где мы в песне.
Но как только он заиграл, я понял, что песню он как следует не разучил. У него понятия не было, где полагаются переходы, а сбивки делал слишком уж робко. И, несмотря на все мои увещевания, тот рисунок, что он играл, был не слишком далеким родственником вот этого:
После шести-семи дублей игра его, по сути, не стала лучше – лишь чуточку заполированнее и расслабленней, поэтому я решил, что с таким же успехом мы можем и срезать расходы. Пока Джейк потел над затуханием, я показал Винсенту за стеклом большой палец, и в студию загнали Хэрри – накладывать бас.
Отличный дубль у Хэрри получился со второй попытки, а тут и Мартин подъехал. Последовал долгий антракт на перетяжку струн и настройки. Винсент прочел ему краткую лекцию о пагубности установки новых струн сразу перед записью, и я для разнообразия был слегка благодарен этому старому сварливому гаду. Мартин нахмурился и захлопотал, не понимая, каким медиатором играть, толстым или тонким. Когда же он наконец заиграл, его аккорды поначалу, казалось, не имели ничего общего с басовой партией: выяснилось, что он их играет на три лада выше. У него там был минорный септаккорд, который он все время играл в мажоре, пока не стал меня раздражать практически до безумия. Он пробовал выдать невозможно честолюбивые арпеджио, где песня требовала простых аккордов из двух нот. Струна «си» у него постоянно расстраивалась. Когда мы добились хотя бы вполовину пристойного дубля, был уже почти час дня.
– Сегодня надо закончить, – злорадно сказал Винсент. – Стоить вам, конечно, будет вдвое больше.
– Об этом лучше с Честером поговорить, – сказал я. Все наши счета за репетиции и записи оплачивал Честер.
Мы сходили в паб через дорогу – отдельное квадратное бетонное здание, рассчитанное на то, чтобы нагонять тоску на самые взбалмошные души. Мартин взял всем выпить, и мы сидели и тянули взятое в угрюмом молчании, сознавая, что утро прошло в точности так скверно, как мы и ожидали.
– Заразная это мелодия, – в итоге произнес Джейк, промычав несколько тактов «Чужака на чужбине».