– Ты сыграешь?
– Что, прямо сейчас?
– Да. Мне бы хотелось послушать.
Он задумался; а потом все-таки отдал мне листок:
– Нет. Сам сыграй.
Не будь я слегка пьян, а там – так мало народу, я б ни за что не решился. Помимо всего прочего, эту пьесу я никогда раньше не играл на настоящем фортепиано, только на электрических клавишных, что совсем не одно и то же. Но как бы там ни было, я встал и пошел к инструменту, сел на табурет и попробовал подготовиться – поглубже подышал. Через пару секунд я взял первый аккорд.
Некоторые музыканты вам скажут, что от алкоголя игра ваша станет лучше – он поможет вам расслабиться. Это неправда. Единственное подлинное расслабление наступает от уверенного владения своим материалом. Расслабленность, предлагаемая алкоголем, всего-навсего смазывает восприятие, а это значит, что огрехи в исполнении никогда вас не отвлекают, потому что вы их даже не замечаете. Я был слишком пьян в тот вечер, чтобы сыграть достойную версию «Тауэрского холма». Как именно она звучала бы для объективного слушателя, понятия не имею: Тони мне потом сказал только, что я делал кое-какие ошибки. По крайней мере, так он мне сказал про первую половину того, что я играл. Остальное, вероятно, лучше всего назвать выходом в свободную импровизацию.
Факт: через несколько минут я растерял всю свою сосредоточенность на музыке и вместо этого погрузился в ассоциации, которые она вызывала у меня в уме. Пальцы мои играли дальше, довольно независимо, я же думал обо всех долгих, усталых прогулках домой от станции подземки; сколько надежд поначалу у меня было; как упорен и слеп был я в последнее время. Но никакой горечи в себе я отчего-то не находил. Умом я все дальше забредал в те первые вечера с Мэделин: как здорово было ходить вместе в новые места, как легко текли наши разговоры; как она меня искала взглядом при какой-нибудь встрече и как озарялось у нее лицо, когда она видела, что я подхожу. Меж тем за клавишами я, должно быть, невозможно переходил из одной тональности в другую, играл диссонансы – и пришел в себя, лишь когда слух мне резанула знакомая фраза и я осознал, что непонятно почему играю (хотя тихо и не в такт) заунывную тему «Чужака на чужбине».
Остановился я на полуфразе; и вокруг висела смертоносная тишь, потому что посетители – никто больше не разговаривал, все смотрели на меня – пялились озадаченно и враждебно, не понимая, кто я такой и почему они больше не слушают своего обычного пианиста.
Поспешно я встал, протолкнулся между столиков и подошел к Тони в углу зала.
– Мне пора, – сказал я. – Извини. Должно быть, я напился.
Он кивнул и встревоженно посмотрел на меня.
– У тебя все нормально будет? – спросил он. – В смысле, добраться сможешь? Хочешь, я с тобой пойду?
– Нормально будет.
– Тогда ладно. – И когда я уже отходил, он сказал: – О, и не забудь про воскресенье.
– Воскресенье?
– Не это, следующее. Ты должен нам за Беном приглядеть. Да?
– А, конечно. Следующее воскресенье. Отлично.
Я вывалился наружу, а потом помню только, что стоял у билетного барьера на станции «Лестерсквер». Не знаю, по ошибке или полуосознанному умыслу, но вместо того, чтобы сесть на поезд до Набережной, я поймал себя на том, что еду на север. Вышел в Юстоне и остался стоять на платформе, когда все пассажиры давно уже разошлись. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Был такой человек, кого мне очень хотелось увидеть, вот поэтому-то я и поехал на север. Кто же это? Сосредоточиться я не мог. Что я должен делать дальше – повернуться и возвращаться домой? Карла. Мне хотелось увидеть Карлу. Зачем? Я что, собираюсь рассказать ей про сегодняшний вечер, о ссоре, о Мэделин? Который час. Четверть двенадцатого. Когда я до него доберусь, «Белый козел» уже закроется. Закрыто в нем, но не пусто. Она по-прежнему будет внутри, вытирать со столов, мыть стаканы, запирать. Я перешел на перрон Городской ветки и сел на поезд до Ангела. Постучусь в дверь. Она подойдет, откроет, увидит мое лицо, впустит меня без единого слова. Без слова. Она чуть ли не будет меня ждать. Без единого слова.
– Вам чем-нибудь помочь, сэр?
Кулак у меня болел, а я смотрел в лицо громадного полицейского. Я стоял в проулке, и все было очень спокойно – поскольку я теперь перестал колотить в дверь паба.
– Пабы закрываются в одиннадцать, сэр, – сказал полицейский. Это было обвинение, а не полезное утверждение факта, и словом «сэр» он помахивал, как тупым тяжелым инструментом.
– По-моему, я там что-то забыл, – выдавил я. – Бумажник.
– Понимаю, сэр. Что ж, вам придется подождать до утра и забрать его тогда.
Лет ему было под сорок, усатый и вовсе не грозный вроде бы. Я что-то пробормотал в благодарность и стал отступать.
– Вам хватит денег вернуться домой, сэр? – спросил он.
– Да, все в порядке. У меня проездной.
– Доброй ночи, сэр.
Он наблюдал за мной, пока я не свернул за угол. Через пять минут, когда я вновь вынырнул из-за угла, его уже не было. Паб стоял темный, дверь на засове. Я оперся на нее, ноги у меня подогнулись, и я соскользнул на мостовую.
Проспал я, вероятно, недолго. Проснулся, весь дрожа, но разбудил меня не холод. А звук. На улице, как я уже сказал, было спокойно. В смысле – тихо, но не беззвучно, потому что в Лондоне никогда не бывает беззвучно. Пока там живешь, этого как-то не сознаешь: лежа в четыре утра без сна, можно ошибиться, приняв то, что слышишь, за тишину, но тут-то и ошибешься. Нужно лишь поехать куда-то в другое место, в деревню, даже в другой городок, чтобы понять: в Лондоне всегда что-то гудит, рокочет, какое-то погребенное бормотанье беспокойной, неопределимой деятельности. Вот на этом-то фоне, в этой постоянно напряженной атмосфере далекого шума я расслышал нечто отчетливое и удивительное. То был голос: высокий, чистый женский голос пел мелодию до того сильную и славную, что она уже звучала знакомо, хоть я и знал, что никогда раньше ее не слышал. Голос доносился откуда-то сверху, с неба, словно ангельский.
Нет, не ангел это. Я поднял голову и над рядом лавок через дорогу заметил открытое окно. В одной лавке была вывеска, гласившая: «Видео – продажа или прокат». В памяти щелкнуло, и я быстро поднялся на ноги: Карла. Конечно же. Мелодия была шотландской, это и по звуку можно определить, а слова, хоть я их не понимал, – похоже, на гэлике. Много месяцев спустя я, вообще-то, разыскал слова этой песни, которая называется «Тоска моряка». Там были такие строки:
Nuair chi mi eun a’ falbh air sgiath,
Bu mhiann leam bhith ‘na chuideachd:
Gu’n deanainn curs’ air t r mo ruin,
Far bheil an sluagh ri fuireach.
Если перевести, получится нечто вроде:
Взлетает птица – я за ней
Хочу подняться в небо,
Лететь к земле, что я люблю,
Там ждут меня родные.
Я стоял и слушал ее голос, не знаю сколько. Казалось, прекраснее я не слышал ничего и никогда. В мелодии звучала такая уверенность, такая уместность, а голос был так чист, что я – на миг – забыл все. Даже не помнил, что я пьян. Он говорил со мной, и то, что он мне говорил, было в точности тем, что я хотел слышать. И когда песня закончилась, оставив по себе лишь странное деловитое спокойствие, мне больше не хотелось, больше не нужно было разговаривать с Карлой. Ни тогда. Ни теперь.
Я слышал, как она поет.
Переход
ты оставил подругу на перроне
с таким нечетким представленьем, что вернешься
но она-то знает, раз ушел
значит, ушел
Лететь к земле, что я люблю, Там ждут меня родные». Ну, к этому я по-прежнему еще не был готов: нельзя, чтоб Лондон меня оборол, покамест. Но мыслями своими назавтра я все же обратился к дому, и с ясностью, на которую я не рассчитывал, мне вспомнились некоторые сцены из прошлой жизни, какие я всеми силами старался забыть. Причиной этому послужило прибытие – скорее, чем я ожидал, – письма от Дерека.
Вообще-то было оно не просто письмом, а бандеролью; и первым делом, вскрыв ее, я обнаружил пластинку – семидюймовый сингл. Сторона «А» называлась «Жестокая жизнь»; сторона «Б» – «Бессонница». Исполняла их группа под названием «Карлики смерти».
Само же письмо было вложено в конверт с картинкой; я вынул его и начал читать.
Дорогой Билл,
приятно получить от тебя весточку – наконец-то. Раз тут никто не получает от тебя ни словечка и, видя, что ты еще не всплыл в «Верхушке попсы»[67], по всей усадьбе летают слухи, что ты, должно быть, упал в Темзу и доплыл по ней до великой звукозаписывающей студии в небесах. Но выясняется, что ты жив, здоров и обитаешь в богемном убожестве. Нам всем стало легче, могу тебе доложить.
Так, ты, вероятно, не понимаешь, отчего у этой бандероли такое содержимое. Это просто очередной образчик поразительной действенности корпорации «Музыкальные услуги Дерека Тули». Ответим на все ваши вопросы о поп-музыке. Быстро, надежно и без микробов. Твой друг совершенно прав. Действительно существовала такая банда «Карлики смерти» – одна из сотен забытых мелких групп, что возникли в эпоху панка, записали по паре дешевых независимых синглов и пропали бесследно. Забытых, то есть, всеми, кроме горстки маньяков меморабилии вроде меня. Пластинки, о которой говорил твой друг, «До синяков», у меня нет, но я ее помню. Та, что ты в данный миг держишь в потной ручонке (при условии, что ее не потеряли на почте, в каковом случае с Почтамта придется хорошенько драть семь шкур), – еще более редкая. Это был их второй (и последний) сингл, вышедший на лейбле, который даже я нигде больше не встречал, – вероятно, их собственном. Тираж у нее, должно быть, штук 100, из него они продали штук 6-7.