Послушав эту пластинку, ты поймешь, что «Карлики» имели склонность сторониться рафинированных чувств человеческого духа и не велись на тонкость или мягкость оттенков выражения. «Жестокая жизнь» предоставляет взгляд на Глазго как ад большого города: главными реперными точками в ней, похоже, служат изнасилования, уличные грабежи, драки банд и злоупотребление наркотиками. По сравнению же со стороной «Б», «Бессонницей», это видится нежной пасторальной идиллией: тот текст, который там можно разобрать, судя по всему, состоит из воплей в микрофон женщины на ее бывшего возлюбленного о том, что, как она надеется, ему больше никогда не удастся выспаться как следует. Немного похоже на скрежет мела по школьной доске.
Кстати сказать, память подводит твоего друга, если он считает, будто в группе играли настоящие карлики. Точного состава я не помню, но мне это видится крайне маловероятным. Что же касается зловещих фигур в капюшонах на обложке сингла, должно быть, это просто рекламный снимок. Название свое они взяли (как же тебе повезло с другом, который такое помнит, а?) из газетного заголовка в «Глазго Хералд», ставшего в свое время прямо-таки легендарным. Судя по всему, этих двоих – братьев – незадолго до публикации арестовали по обвинению в вооруженном ограблении со взломом: они вломились ночью на склад, связали сторожа и попытались его пристрелить, но пистолет сработал не так, и одного брата ранило в руку. Росту оба они были около 3 футов 6 дюймов, и в округе их знали довольно неплохо: они совершили целый ряд ограблений, проникая в помещения через крохотные окошки, но это им удавалось скверно, их все время ловили. Иными словами – злокозненные, но неумелые. Как бы то ни было, на основании показаний этого охранника их осудили и, вполне возможно, забыли бы совсем, если бы не расползся этот сатанинский заголовок. Я уж и не припомню, как их звали на самом деле или сколько они потом оттрубили.
Ладно, хватит с тебя страниц из альбома вырезок по истории музыки. Покажи пластинку своему другу, чтобы уладить спор, и захвати ее с собой домой, когда в следующий раз поедешь в Шеффилд.
Этим письмо не заканчивалось, но время шло – я мог опоздать на работу. Однако сингл я поставил на вертушку и сделал погромче, чтобы слышать из кухни, где кипятился чайник. Конверт представлял собой довольно зернистую фотографию, изображавшую такую андрогинную фигуру – по ее силуэту едва-едва можно было догадаться, что это женщина, – стоявшую спиной к камере и глядевшую на реку. По обе стороны от нее – два маленьких человека в похожих плащах, лица скрыты капюшонами. Общее воздействие было бесспорно зловещим, но карликов на снимок можно было бы легко наложить, решил я.
Музыка оказалась обычным ревом низкокачественного панка, поверх которого звучал особенно противный вокал. От такого хотелось скрежетать зубами, должен сказать. Сторона «Б» оказалась еще хуже, потому что никакого аккомпанемента там не было вообще, кроме боя ударных. Я уже почти рассчитывал, что сейчас из спальни выйдет Тина и велит мне сделать потише; но, как обычно, единственной моей связью с Тиной в то утро была ее записка:
Дорогой У, сегодня вечером мы с тобой можем встретиться, потому что я себя ужасно чувствую и на работу не пойду. Извини за ванную, я все помою. Автоответчик я отключила, если не возражаешь, потому что не хочу никаких сообщений. Утром, пожалуйста, веди себя потише. С любовью, Т.
Записка эта, столь отличавшаяся по тону от ее обычных бодрых посланий, вывела меня из равновесия. Даже почерк в ней казался дрожащим и небрежным. Я прочел ее пару раз, но сосредоточиться никак не мог из-за ужасного визга, несшегося из моей спальни; поэтому я вбежал в комнату и выключил пластинку. В наступившей тишине я перечел записку еще раз – и она мне показалась еще более тревожной. Все ли в порядке у Тины? Войти к ней в комнату и проверить? Нет, уж точно не стоит. Может, удастся что-то выяснить, когда поговорю с ней вечером, – но в тот вечер мне сидеть дома не хотелось. Я хотел встретиться с Хэрри и пойти в «Белого козла», чтобы показать ему пластинку и (разумеется) повидать Карлу. Отложить ли мне этот визит и остаться с Тиной?
Я решил, что не стоит, и отправился на работу, прихватив сингл с собой в целлофановом пакете. А в последний миг перед выходом все-таки снова включил автоответчик. Не дам капризам Тины испортить мне шансы на получение работы.
В обеденный перерыв я позвонил Хэрри и договорился встретиться с ним и выпить вечером; и дочитал остаток письма Дерека.
Тут особо не происходит ничего такого, что показалось бы волнующим такому жителю большого города, как ты. Я по-прежнему работаю в «Харпере», и поговаривают, что на будущий год меня повысят до цехового старосты. Работа сравнительно надежна, только тут все равно надо держать ухо востро, поскольку никогда не знаешь, кого рубанут первым. Меж тем я все время присматриваюсь к вакансиям в фирмах покрупней и пару месяцев назад даже ездил на собеседование в Манчестер, но там ничего не вышло. Слишком много охотников на слишком мало мест, как обычно.
Музыкальная индустрия, похоже, в таком же убогом состоянии, как всегда: бал правят счетоводы и маклеры, а пираты-постмодернисты шерстят старые коллекции пластинок в поисках чего-нибудь хоть сколько-то приличного из шестидесятых, что можно было бы содрать и подстроить под моду 1980-х. Полагаю, все встанет на свои места, когда эта ваша галетная фабрика, или как вы там называетесь, возьмет себя в руки и штурманет хит-парады. Единственный мой совет вам таков: бога ради, найдите себе пристойного парикмахера.
На этом пока всё, и надеюсь услышать от тебя еще что-нибудь в ближайшие десять лет. Пусть рок тебя и дальше прокачивает и все такое, и береги себя.
С приветом,
P. S. Несколько раз недавно видел Стейси, и на вид она вроде счастлива и хороша, как обычно. Вообще-то мы с ней встречались вчера вечером, я сказал, что получил от тебя письмо, и спросил, не надо ли чего передать. Она сказала: «На телефон забил-де, Билл». – Д.
Я улыбнулся этому сообщению, в котором признал одновременно укор и зашифрованную близость. То была одна из тех не особо остроумных или оригинальных шуток, какие всегда отыщешь в личном языке влюбленных. Я даже не мог припомнить, когда мы впервые начали на нем разговаривать. Должно быть, уже когда я стал студентом, наверное, – когда жил в Лидсе.
Самое забавное у нас со Стейси, как мне теперь кажется, то, что мы с ней так на самом деле и не расстались. Мы прекратили помолвку, это да, но не перестали встречаться. Тут мои воспоминания о порядке, в каком все происходило, начинают очень путаться. Чувства у нас со Стейси были глубоки, но никогда не слишком явны. Принимались решения, иногда – очень важные, но ни она, ни я этого порой не сознавали, да и обсуждений или душевных терзаний у нас особо не было. Помню, сказал ей, что решил уйти из «Бутс» и поехать поступать в университет в Лидс, и она восприняла этот мой замысел без малейшего ропота. Наверное, потому, что не на край же света я уезжаю. Вероятно, когда-то тогда она впервые и сказала: «На телефон забил-де, Билл».
Если бы мне случилось назвать Стейси «приземленной», то не потому, что она не была шикарна. Напротив, с короткими, но слегка вьющимися черными волосами, широкими плечами и узкими бедрами она всегда привлекала внимание мужчин. А если звать ее «безропотной», то мне бы не хотелось, чтобы это звучало так, словно она была слаба или думала не своей головой. Может, лучше всего было бы слово «невозмутимая». Мне приходит в голову слегка тревожная теория: она с первого же дня видела меня насквозь, знала меня от и до, в точности понимала, чего от меня ждать, а потому ее никогда не удивляло, если я плохо себя вел или ставил ее перед каким-нибудь непростым решением. При всех моих барахтаньях, всех моих попытках откусить себе там жизни она неизменно бывала на шаг впереди. Осмелюсь сказать даже, что она и сама вычислила, что мне будет лучше поступить в университет, и просто ждала, чтобы я сам это осознал.
К тому времени мы уже были помолвлены, но, вероятно, даже в таких обстоятельствах она видела в этом начало конца наших отношений и приняла как есть, с той же готовностью, как приняла перспективу моих частых отсутствий. Мы с ней продолжали встречаться, почти каждые выходные, – иногда в Лидсе, но обычно в Шеффилде, где обычно оставались либо у нее дома, либо у меня и наслаждались пребыванием под одной крышей, хотя провинциальная пристойность и не позволяла нам с ней делить одну постель. Каждое воскресенье, если день стоял разумный, мы уходили гулять по долам. Любимый наш маршрут – доехать автобусом до «Лисьего дома», а затем спуститься по долине до железнодорожной станции Гриндлфорд, что рядом с тоннелем Тотли. Такая прогулка могла радикально меняться с каждым временем года, и мы проделывали ее и по глубокому снегу, и на солнцепеке; листва блистала красками весны или обращалась в медь под синими осенними небесами.
Так, во всяком случае, все обстояло первые пару семестров. Когда же оно пошло не так? Когда мы сообразили – предположительно, много позже того, когда это произошло, – что превратились всего-навсего в привычку друг для друга, что свежесть и восхищение, какие мы воспринимали как должное, стерлись до простой терпимости? Превратились в нечто вроде ленивой фамильярности вообще-то, что гораздо хуже безразличия. Не могу даже вспомнить, кто из нас предложил прекратить помолвку, а помню лишь (и это видится мне странным с такого-то расстояния), что в тот вечер мы были гораздо нежнее друг к другу, чем с нами случалось много месяцев. После же этого – только постепенное отплывание друг от друга. Может, она встречалась с кем-то другим, а может, считала, что это у меня так. Я вернулся в Лидс на свой второй курс, время от времени и дальше писал ей, мы даже пару раз виделись на выходных. Какое-то время друг о друге вообще толком не думали.