Последний раз, когда я на самом деле с нею разговаривал, случился в те выходные, когда я приехал в Шеффилд попрощаться с родителями. Мы снова отправились на нашу прогулку, хотя утро стояло серое и туманное, и, когда сидели у речки и ели сэндвичи, что нам приготовила мама Стейси, я сказал ей:
– Я решил бросить учебу.
– Я знаю, – сказала она.
– Кто тебе сказал?
– Дерек. Ты едешь в Лондон и станешь там музыкантом.
– Тебя удивляет?
– Нет. Я так и думала.
Я повернулся к ней и сказал, искренне, пока она жевала сэндвич с яйцом под майонезом:
– Я просто подумал, что если не попробую сейчас, то, возможно, слишком с этим запоздаю. То есть к химии-то я всегда смогу вернуться, а.
Она меня перебила:
– Тебе не нужно передо мной оправдываться, Билл. Я же знаю, что ты за человек. Мне кажется, это хорошо.
Я улыбнулся, благодарный ей, и не стал больше ничего объяснять.
– Тебе есть где жить?
– Тони – мой преподаватель фортепиано – он сейчас там. У его свояченицы есть квартира, для начала сгодится и так.
– Когда едешь?
– Скоро. Где-нибудь на следующей неделе.
Стейси сказала:
– Дай мне знать когда. Будь так добр, а? Ты отсюда поедешь?
– Да.
– Я с работы отпрошусь. Приду тебя проводить на вокзал.
– Не глупи, этого вовсе не нужно.
– А я хочу. По-моему, это важно.
И так она оказалась на вокзале тем утром, вместе с моей матерью. Толком поговорить нам не удалось – в таких обстоятельствах это редко получается, – и я не очень-то помню, что мы говорили; но удивлюсь, если она не выбрала миг, чтобы отвести меня в сторонку и сказать – улыбнувшись, конечно: «На телефон забил-де, Билл».
После приезда в Лондон я не позвонил ей ни разу.
Стейси полностью затмила собой Мэделин; и это как-то странно. Но еще страннее мысль о том, что, хотя бы на время, их обеих затмила собой Карла и тот цельный хрустальный образ, что сложился у меня от ее голоса, взрезавшего собой полутишь лондонской ночи. Я просто не мог дождаться, когда смогу вечером добраться до «Белого козла» и сообщить ей об этом. По пути я заглянул в гамбургерную, проглотил какой-то пищи и заявился в паб вскоре после шести часов.
К несчастью, я забыл, как людно там может быть, раз у нас вечер пятницы. Карлу из-за стойки не отпускали клиенты: перед ней выстроился целый ряд мужских лиц, все размахивали деньгами и рявкали свои заказы, и с ней, хоть она и кивнула мне дружелюбно: привет, мол, – когда я попросил себе первую выпивку, – удалось перекинуться словом, только когда я подошел за вторым стаканом. Но даже так вокруг теснилась толпа, и внимание мне она уделяла не целиком.
– Можем поговорить? – громким шепотом спросил я.
– Конечно, – ответила она.
– В смысле – мне нужно вам кое-что сказать.
– Подождет?
– Ну… наверное, когда здесь чуточку утихнет.
Она покачала головой:
– В пятницу тут так весь вечер. А в чем дело, что-то личное?
– Ну да, в некотором.
Тут какой-то тип в костюме и с пачкой десятифунтовых купюр в руке меня перебил и принялся заказывать лагеров пятнадцать. Покуда Карла их наливала, я протиснулся за ней следом вдоль стойки и сказал:
– Это про вчерашний вечер.
– Вот как?
Я помолчал и тихо объявил:
– Я вас слышал.
– В смысле? – сказала она, не отрываясь от работы.
– В том смысле, что я там был. У вас под окном, вчера вечером.
Она уставилась на меня:
– Вы это о чем?
– Это было совершенно прекрасно. Я никогда ничего подобного не слышал.
– И несколько пакетиков жареных заодно, милая, – крикнул клиент. – И пачку «Хэмлетов»[68].
– Вы извращенец какой-то, что ли, я не пойму? – сказала она.
– Не говорите глупостей. Я за вами не следил, ничего такого. Просто вчера вечером мне хотелось с вами поговорить, но я услышал, как вы поете, и стало ни к чему. Я просто послушал, а потом опять ушел.
– Слушайте. – Она бросила краны и посмотрела мне прямо в лицо через стойку. – К вашему сведению – не то чтоб это вас как-то касалось, – я вчера вечером вернулась домой только в два часа ночи. Я была в гостях у друзей. Поэтому я не понимаю, что вообще за ересь вы несете. – Она повернулась к клиенту: – Сколько пакетиков, вы сказали?
– Четыре сойдет. Спасибо.
– В смысле – вы же даже не знаете, где я живу.
– Знаю. Вы мне сами сказали, что прямо напротив, над видеолавкой.
Она сходила за орешками, а когда вернулась, я продолжил:
– Я стоял у вас под окном – оно было открыто, – и там пела женщина. Шотландка, и пела она шотландскую песню. – И тут я озвучил ужасный вопрос: – Это же вы были, так?
Клиент ей заплатил, она взяла у него деньги и, не успев отойти к кассе, раздраженно ответила:
– Это квартира под моей. Там пара каких-то хиппи живет. Вечно надираются и включают свои чертовы народные песни на всю катушку. Весь дом провонял настоящим элем и самокрутками. Вы тут мне только двенадцать дали, – добавила она человеку в костюме.
– Простите.
Он вручил ей недостающие деньги, а я стоял, ощущая себя настолько дурацки, как мне уже давно не было.
– Вам обязательно у стойки нужно? – спросила она. – Мне так труднее других обслуживать.
В углу был один свободный столик, поэтому я пошел туда и сел за него. Если б я не договорился встретиться здесь с Хэрри, сразу бы выбежал вон из паба. Но я не только дал маху перед Карлой – это и само по себе скверно, – но на самом деле меня шокировало то, в каком теперь свете выглядело мое вчерашнее поведение. Неужели моя верность Мэделин действительно так хила? У нас с ней случилась всего одна маленькая размолвка – первая настоящая ссора за много месяцев, – а я, вместо того чтобы пойти за ней и попытаться все уладить, поперся куда-то один, исполненный жалости к себе, напился, у Сэмсона повел себя идиотски, а затем отправился подслушивать у дома другой женщины, с кем едва знаком, но к которой чувствовал, судя по последнему разу, когда мы виделись, смутное физическое влечение. Убожество. Неудивительно, что Мэделин на меня разозлилась. Так или иначе, мне придется снова с нею встретиться и постараться изо всех сил: какой-нибудь жест – подарок, быть может, – вычурный, но искренний, и это убедит Мэделин раз и навсегда, что я отношусь к ней всерьез.
Это предложение я выдвинул Хэрри, когда он явился, – предварительно показав ему пластинку (к его значительному удовлетворению).
– А насчет чего именно вы поссорились? – спросил он. Казалось, он как-то занервничал, об этом заговорив: дела сердечные никогда не были его сильным местом, а кроме того (как, по-моему, я уже упоминал) раньше о Мэделин я с ним не разговаривал.
– Ну, я толком так и не понял. Вот в чем беда. Она опоздала на встречу, и мы немножко по этому поводу повздорили. Затем все стало еще хуже, и я спросил, в чем дело, а она ответила, что ей хочется… перемены.
– Какой перемены?
– Перемены в отношениях.
Хэрри нахмурился:
– Какого рода перемены в отношениях?
– А я знаю? Если б знал, я б тебя об этом не спрашивал.
Я сердито хлебал «Бекс», а Хэрри сидел напротив и тупо на меня пялился. Наконец он произнес:
– Может, она хочет, чтоб ты женился.
Я изумленно уставился на него:
– Что?
– Может, это она и имела в виду, когда сказала, что хочет перемены. Может, она имела в виду… женитьбу.
Я какой-то миг над этим подумал.
– Ты серьезно?
– Да просто мысль. Я не очень в таких вещах понимаю.
Помолчав, я сказал:
– Она ведь так и сказала бы, разве нет, если б имела это в виду?
Хэрри пожал плечами:
– Не знаю. Женщины в таких делах бывают странные.
Я покачал головой:
– Нет, это нелепо. Наверняка она имела в виду что-то другое.
– Типа чего?
– Ну. – Никакая альтернатива мне в голову не пришла. – Но это ж безумие какое-то – то есть я не в том положении, чтобы на ней жениться.
– Это правда. Но спросить-то не помешает. Может, ей хочется такого, ну, ощущения, знаешь, уверенности.
Я по-прежнему старался привыкнуть к этому предположению, но тут из-за спины у меня послышался категоричный голос Карлы:
– Прошу прощенья?
Ей нужно было вытереть наш столик, а пластинка ей мешала. Я убрал, она небрежно махнула по столешнице влажной тряпкой и ушла, ничего не сказав. После ее ухода повис отчетливый холодок.
– Мне казалось, вы с ней вполне дружите, – сказал Хэрри.
– О, просто она сегодня слишком занята, вот и все.
Я опять погрузился в молчание, а когда Хэрри заговорил снова, тон у него был мрачный.
– Я послушал пленку, что мы во вторник записали.
– И?
Он многозначительно покачал головой.
– Настолько плохо?
– Думаю, мы просто время и деньги потратим, если вздумаем кому-нибудь ее посылать.
Я вздохнул:
– Так и знал, что другую песню нужно было делать.
Этим я просто напрашивался на комплимент, и он исправно заглотил приманку.
– Дело не в песне. Это отличная песня. Но все оно просто не слипается: каша какая-то звучит. Может, нам времени отрепетировать как следует не хватило. – Уныло уставившись в пространство, он сказал: – Бля. Мне тоже очень хотелось, чтоб она у нас получилась. – Он допил пиво. – Бардак у нас, Билл, точно тебе говорю.
У меня тоже был бардак. Второй вечер подряд я напивался. Хотя на сей раз со мной был Хэрри, переживание это было безрадостное. Когда я вернулся домой – вскоре после полуночи, – едва сумел попасть ключом в замок и сознавал, что невообразимо гремлю, пока везде шарахался и пускал воду в ванну. Из комнаты Тины не доносилось ни звука, дверь у нее была плотно закрыта. Может, в итоге и пошла на работу. Я толкнул дверь и заглянул: через несколько секунд сумел различить ее спящее тело. Она глубоко дышала и лежала на боку. Все казалось в порядке.