– Что ты там написал?
– Просто перечислил всех, кто в банде, Винсента поставил продюсером и дал номер телефона.
– Чей номер телефона?
– Твой. У тебя одного автоответчик есть.
– Справедливо. Мне бы тогда пару копий хотелось как можно скорее.
– Пару?
– Ну, одну мне, а одну.
– Так?
Я не стал растолковывать, а Хэрри был настолько любезен, что не захотел меня дразнить. Дружески улыбнувшись, он просто сказал:
– Удачи.
На сей раз я вернулся в квартиру еще до полуночи, и Тина в кои-то веки не спала. В кухне горел свет – она там сидела спиной к двери.
– Привет, – сказал я, приятно удивившись.
Она ответила:
– Привет, Уильям. – Не обернувшись. – Как раз собиралась писать тебе записку, но теперь не стоит трудов.
– А. Что-нибудь важное?
– Только сообщить тебе, что ты мне до сих пор должен за квартиру, а я выпила немного твоего молока. Ты же не против, правда?
– Нет, вовсе нет.
Мы с ней разговаривали впервые за много недель. До чего же нелепо, что нам почти нечего сказать друг другу.
– Педро сегодня придет? – спросил я.
– Уже был.
– А.
Тина встала и медленно, осторожно запахнула на себе потуже зеленый хлопчатобумажный халат.
– Я иду спать.
Она быстро прошла мимо, и никто из нас не пожелал другому спокойной ночи. На лице у нее виднелись большие синяки, на шее – красные следы пальцев.
Смена тональности
Значит, прощай
и при своих оставайся
а я останусь при своих
Ладно, вернемся к той ночи. К ночи убийства, в смысле. Я изо всех сил старался это оттянуть, но больше мне вам рассказывать теперь нечего – кроме того, чем все закончилось. Честно говоря, я от этой перспективы не в восторге. В последнее время я старался не вспоминать об этих событиях – не столько из-за подробностей, которые слегка неприятны, готов признать, сколько из-за того, что я боялся воскресить то состояние, в котором я тогда был. Психологически. Бога молю, чтобы ничего подобного со мной больше никогда не случалось. Попробую не преувеличивать и постараюсь говорить ровно то, что хочу сказать; а вы, со своей стороны, должны услышать эти слова и по-настоящему о них задуматься. Потому что в ту ночь я чувствовал – и это чувство кошмарнее всего, ужаснее себя я никогда не чувствовал, – что весь мир выскальзывает у меня из рук.
По-настоящему же меня удивило вот что: единственное, чего я никогда не ожидал от ужаса (поскольку никогда раньше его не переживал), – это до чего, блин, грустно мне было. Я сидел в том автобусе и, клянусь вам, едва сдерживался, чтобы не расплакаться. Понимаете, казалось, что я чуть ли не со всем прощаюсь. Все, к чему я упорно стремился последние несколько лет, обращалось в какую-то чепуху. Не только вся музыка; не только все усилия, что я приложил к тому, чтобы жить в Лондоне. Даже простое спокойствие духа, каким наслаждались другие пассажиры автобуса в тот вечер, – даже оно было мне сейчас недоступно. Единственное допущение, какое я когда-либо делал о своей жизни, – что она никогда не отступится от простейших здравомыслия и нормальности, – теперь мимоходом разнесло в клочья.
Пока я все это постепенно осознавал, ко мне возвращалось все больше и больше подробностей убийства. Странный, однако бесспорный факт: картинка на конверте пластинки, которую мне прислал Дерек, – сама поза, в которой стояли карлики, чуть порознь и глядя прямо перед собой, безликие, бесстрастные, – до жути напоминала убийц Пейсли. Но стоило мне продвинуться в своих раздумьях чуть дальше, едва я пытался вообразить, как возможно связать воедино эти подсказки, у меня начинала кружиться голова, и точки входа, казалось, не было вовсе. Никакой логики.
Да и вообще таким разбирательством ничего не добьешься. Не моя это работа – выяснять подоплеку этого безумного дела: кто пытался убить, кого и почему, какой именно незаконной деятельностью они там занимались. Я всего-навсего музыкант, в конце-то концов. Я занимаюсь секстаккордами и увеличенными квартами, а не крэком и героином, мне раньше даже штрафную квитанцию за неправильную парковку не выписывали, и меня не заставали за просмотром телевидения без лицензии. И вот, очевидно, мне награда за двадцать три беспорочных года жизни законопослушного гражданина: жизнь идет псу под хвост одним махом в результате каких-то дурацких выходок кучки людей, с которыми я едва знаком и никак не связан.
Я закрыл глаза и попытался притвориться, что ничего не происходит. На какое-то время разум у меня опустел; а когда я вновь через несколько минут начал думать, мысли мои приняли совершенно иное течение.
Еще в начале этой истории, помню, я обмолвился, как нечто обратило на себя мое внимание, пока Честер вез меня через Ислингтон. С переднего сиденья его машины мой взгляд привлекли освещенные окна георгианских террасных домов: кухни и столовые, золотые от света ламп, где семьи готовили себе ужины и наливали аперитивы. Если даже тогда я себя чувствовал исключенным из таких сцен, то теперь и подавно, – но в то же время, пока я их вспоминал, а автобус продолжал увозить меня бог знает в какую сторону, во мне зашевелилась фантазия. Почему не позволено мне так вот жить? Чего ради я дал этим бессмысленным случайным обстоятельствам себя одолеть? У меня есть подруга. Она живет в красивом доме. Нет никакой причины, ни единой, почему мне не провести этот вечер с ней.
Впервые я выглянул в окно автобуса и тут же узнал местность: мы направлялись к Кенсингтону.
Что с того, что Мэделин не сделала ни малейшей попытки связаться со мной с тех пор, как я послал ей пленку, – что тут может быть естественней? Она изумлена, ошарашена, совершенно сбита с толку осознанием того, что мои намерения гораздо серьезней, чем она себе представляла. Возможно даже, не знает, принимать ей мое предложение или нет. Ей, по всей вероятности, требуется лишь возможность обсудить все это со мной, лицом к лицу.
Предположим, я там сейчас объявлюсь с бутылкой шампанского? С бутылкой шампанского и букетом цветов? С бутылкой шампанского, букетом цветов и коробкой шоколадного ассорти с континента? Помимо всего прочего, это безопаснее, чем возвращаться к себе домой, поскольку никто не знает о моей связи с Мэделин (кроме Тони и Хэрри, но даже они не в курсе, где она живет). Я б мог остаться там на несколько дней, и никто меня не найдет. Появлюсь на пороге с подарками, расскажу ей, что произошло, она меня утешит, а потом мы долго и искренне поговорим о наших отношениях. Выскочим в круглосуточную бакалею, купим тальятелле, или ригатони, или еще чего-нибудь, вместе приготовим еду, а потом сядем, налив по бокалу красного вина, и обсудим кое-какие серьезные планы на будущее. Наконец около полуночи настанет время ложиться спать. Мы станем украдкой бросать робкие взгляды в угол комнаты, обмениваться стыдными репликами о том, чтобы принести запасной матрас и одеяла, но ни она, ни я не будем иметь этого в виду. Я по-прежнему буду в шоке от пережитого, меня будет пугать сама мысль о том, чтобы спать одному, и Мэделин это почувствует, инстинктивно. Мягко подтолкнет меня к кровати. Я сяду, она встанет передо мной, и положит руки мне на плечи, и пристально посмотрит на меня своими серьезными серыми глазами. А затем, выключив весь свет, кроме ночника.
Где же, блядь, добыть коробку шоколадного ассорти в такое время суток?
Следующие несколько минут, во всяком случае, все для меня складывалось благополучно. Я вышел из автобуса в Южном Кенсингтоне и нашел винную лавку, где к тому же продавался шоколад. Чуть дальше по дороге цветочник как раз закрывал жалюзи на своем заведении. Я уговорил его меня впустить, и мне за три пятьдесят дали букетик жалких гвоздик. Хотя время было отнюдь не позднее, у меня возникло ощущение, что я дико спешу, и до дома миссис Гордон я бежал. Перед тем как позвонить, пришлось ненадолго опереться на эти массивные дубовые двери, чтобы перевести дух.
Здесь, вдали от Уэст-Энда, где почти не ездили машины, где не было почти никаких признаков человечества, если не считать случайных пешеходов, все казалось неописуемо спокойно. В воздухе висела жидкая морозная дымка; она мешалась с моим паром всякий раз, когда я выдыхал. Видимость скверная. Если бы кто-нибудь подходил, осторожный стук его шагов по мостовой объявил бы об этом задолго до того, как этот кто-то возникнет из сумрака. Я еле различал высокую изгородь через дорогу.
Дом миссис Гордон был темен – совершенно темен. Я сразу увидел, что Мэделин дома нет, но все равно позвонил в дверь. Как вы могли заметить, рассудок у меня в тот вечер функционировал не очень разумно. Поначалу никакого ответа, и я решил, что в доме вообще никого нет. Я снова позвонил, дважды. Ничего. А как же кухарка? Разве ей тут быть не полагается? Не могли же все домочадцы собраться и уехать, а Мэделин мне об этом ничего не сказала. Я снова зазвонил в дверь, долго и настойчиво.
Ничто не сравнится с одиночным громким звуком – от него окружающая тишь покажется еще более всеохватной. Если ты за городом и посреди ночи гавкает собака, ее лай просто отмеряет и подчеркивает тишину – от него все слышишь острее. Точно так же, когда я перестал звонить в дверь, снизошла тишь такая внезапная, такая недвижная, что показалось, будто дымке удалось облечь собою даже нескончаемый обычный гул Лондона. Я стоял и ждал, а отчаяние холодом вползало мне в самые кости. Я дрожал и обнимал полиэтиленовый пакет со своими дарами. То и дело отходил от дома и смотрел вверх на его темные зашторенные окна.
И тут вдруг зажегся свет. На первом этаже. Через несколько мгновений я различил, как за шторой движется тень. Я подошел к двери и вновь позвонил, нажав кнопку четыре или пять раз. Больше ничего сделать я не мог, чтобы не закричать.