Я смотрел поверх нее, слушая лишь вполуха. Эта смена тональности от ре мажор к фа: вот что звучало очень клево. Год или два назад я бы такого нипочем не сочинил.
– Послушай… мне казалось, ты понял, что я сказала тебе в тот вечер. Что мне нужна какая-то перемена. И когда ты никак не отреагировал, я решила… ну, что ты понял.
– Но я же послал тебе эту песню.
– Да, я знаю, но… ты же, наверное, ее лет сто назад сочинил.
– Нет, я написал ее на прошлой неделе.
Она двинулась за мной, пока я шел к дверям.
– А Пирс знает, что это я ее сочинил? – спросил я. – Он слова слушал?
Она покачала головой:
– Думаю, нет. Музыка его не очень интересует.
В тот миг мне на ум пришел остроумный ответ: что-то насчет того, как хорошо они подходят друг к другу в таком случае. Но я ничего не сказал. Всему свое время и место, доложу я вам.
Иногда только и можно, что попытаться стереть что-то из памяти. За остаток той ночи мне это удалось вполне неплохо, и рассказывать там больше не о чем. Правда, помню холод. Я никогда не знал такого холода. Наверное, я мог бы куда-то зайти – в круглосуточное кафе, или еще куда-нибудь, или в гостиницу, но, понимаете, я слишком боялся. Боялся, что меня увидят. Я пошел в парк. В несколько парков, вероятнее всего, хотя они у меня в уме как-то слиплись в один. Помню, что все глубже заходил в центр города, должно быть, уже перед самой зарей, избегая очередей к ночным автобусам, не обращая внимания на гудки такси и на побирушек, что все время подходили и просили у меня (у меня!) мелочь. Помню, как направлялся к реке, какое-то время сидел на каких-то ступеньках. Они спускались к воде. Не могу подобрать слов, чтобы описать холод. Именно там – да, именно там – начало светать. Я смотрел, как над Темзой расползается чахлый рассвет. Выпил всю бутылку шампанского и съел всю коробку континентального ассорти шоколадных конфет. Меня люто вырвало два, три или, вероятно, семь отдельных раз.
Странное это чувство – ощущать одиночество и в то же время бояться, что с тобой может кто-то заговорить. Постепенно, часов через десять, одиночество стало брать верх. Мне отчаянно захотелось кого-нибудь увидеть, а все мое положение начало казаться до того шатким, что я – впервые – задумался, не пойти ли и не сдаться полиции. Вероятно, лучше всего будет в итоге чистосердечно во всем признаться. Кто знает, может быть, они уже выследили и настоящего убийцу, и никакое подозрение на меня не падет вообще. Они мне обрадуются, я стану ценным свидетелем и, вместо того чтобы стоять на пороге нескончаемого кошмара, смогу все это свернуть и выбросить, чтобы оно больше никогда меня не беспокоило. О господи, только бы это оказалось правдой.
Конечно, мужества проделать это самостоятельно мне недоставало. Если я намерен пойти и сдаться, мне нужен тот, кто мне поможет – отведет меня в участок и будет готов подтвердить мой рассказ. В Лондоне у меня всего один друг, на которого в таком деле можно положиться, и просить его об этом было бы чересчур. До ужаса чересчур. Но выбора у меня на самом деле не оставалось. Если, конечно, вдуматься.
Еще два часа у меня заняло дойти пешком до дома Тони, в Шэдуэлл. Я как можно дольше держался поближе к реке, а потом, прикинув, что зашел достаточно далеко, свернул на север. Когда я добрался до места, время, должно быть, близилось к половине одиннадцатого. У них с Джудит был маленький, сравнительно современный домик в жилом микрорайоне. Целую вечность я простоял на крыльце, беспокоясь, какое впечатление произведет на них мой вид, не в силах вообразить, как я хоть сколько-нибудь связно расскажу им, что со мной случилось. Даже подумал было опять сбежать. Помедлил еще, поколебался, подумал, весь вспотел и затрясся. Наконец позвонил в дверь.
Джудит мне открыла почти сразу же. На ней было пальто поверх того, что казалось (судя по тем фрагментам, какие я смог разглядеть) самым парадным нарядом, а причесана она была безупречно. Увидев меня, она вовсе не удивилась – напротив, ей явно полегчало.
– Уильям, ну наконец-то! – сказала она. – Мы уже сами не свои. Все утро названивали тебе на автоответчик. – Не успел я и рта открыть, как она обернулась и крикнула вверх по лестнице: – Все в порядке, Тони, он уже здесь!
Тони сбежал вниз. На нем был светло-серый костюм и узкий галстук.
– Джудит была убеждена, что ты забыл, – пояснил он. – Мы немного заволновались, когда всю ночь не могли тебе дозвониться, понимаешь. Решили, что ты куда-то уехал на выходные.
– Нет, я был… у Мэделин дома вчера вечером, – сымпровизировал я, не вполне при этом солгав. Я ни малейшего понятия не имел о том, что происходит.
– Пойдем в кухню, – сказала Джудит, – я тебе покажу, что тут и как.
Идя за ней в кухню, я вдруг сообразил. Сегодня же утро воскресенья, я должен весь день присматривать за Беном, пока они ездят в Кембридж на свой торжественный обед: я им это пообещал больше двух недель назад. Как и следовало ожидать, я начисто об этом забыл.
– В холодильнике салат остался, – говорила Джудит, – и немного киша. Вам с Беном хватит, только огурцов ему не давай, он их в рот не берет. Почему – не спрашивай. Такой у него возраст. Он тебе покажет, как включать видео, и, возможно, захочет, чтоб ты с ним в компьютерные игры поиграл. Чая много, молока тоже. Молоко он любит с клубничной своей фигней. Это просто, нужно только размешать.
Ну что я мог сделать? Я уже было собрался выдать им полное объяснение – изложить более фантастическую цепочку событий, чем можно сочинить, в надежде, что они мне поверят и придумают, как тут мне помочь. Но теперь сделать этого я не мог. Обстоятельства снова повлекли меня за собой, потащили прочь из того царства, в каком можно принимать решения и применять свободу воли.
– Он сейчас в гостиной, – сказала Джудит. – Гостей встречать не желает. Не спрашивай почему. Такой у него период. Но тебе станет полегче, когда начнешь с ним разговаривать. Если попробует швыряться в тебя чем-то, просто шлепни его хорошенько. Обычно помогает.
В кухню вошел Тони, позвякивая ключами от машины:
– Пойдем, милая, а то опоздаем.
Джудит взяла перчатки, и я вышел проводить их обоих к дверям.
– Насчет пианино не стесняйся, играй, – сказал Тони. – Думаю, вернемся не позднее четырех.
– Печеньем угощайся, – сказала Джудит.
– Пластинки крути, если хочешь, – сказал Тони.
– В буфете есть пиво, – сказала Джудит.
– Отдохните хорошенько, – сказал я.
И они ушли.
Из гостиной доносилось попурри тихих электронных чпоков, посвистов и бульков – похоже, это предполагало, что Бенджамин счастливо поглощен какой-то видеоигрой. Я сунул голову в дверь – убедиться.
– Привет, – сказал я.
– Здрасьть.
Мне кажется, Бенджамину тогда было лет восемь. Очаровательное дитя, румяное и бодрое – и он уже проявлял все признаки родительского интеллекта. От телеэкрана не отрывался, но у меня не сложилось впечатления, что он со мной груб.
– Я пойду на пианино поиграю.
– Ладно.
У Тони было очень хорошее фортепиано, которое он по дешевке купил на распродаже Королевского колледжа музыки или еще где-то. Я на нем играл всего пару раз, и даже худшие мои импровизации звучали пристойно. Провести с таким инструментом весь день – наслаждение, каких мало, иными словами, но едва я сел за него и открыл крышку, случилось странное: я понял, что не могу играть. Даже когда положил руки на клавиши, выбрал аккорд и сделал глубокий вдох – не сумел заставить себя взять ни одной ноты. Попробовал приступить я, должно быть, раз десять. Вспоминал стандарты, вспоминал оригинальные мелодии, думал о классических пьесах, но начать ни одну так и не смог. Все это было как-то чересчур. Убийство, бегство от полиции, эта жуткая ночь на холоде, понимание того, что Мэделин я больше никогда не увижу, – все это мучило меня слишком уж долго, и тут я наконец не выдержал. Я уронил голову на руки и оперся на фортепиано – и, хотя на самом деле не плакал, все тело мое сотрясалось от рыданий.
Долго, по-моему, это не продлилось. Спазмы вскоре утихли, но я не отрывался от фортепиано – лежать на нем мне было до странного удобно. Поднялся я лишь после того, как сообразил, что в комнату вошел Бен и смотрит на меня. Не знаю, сколько он там простоял.
– Хочу гулять, – мрачно произнес он.
Как только Бена укутали в его маленький пуховик, шерстяную шапку и перчатки – вышли наружу, и я запер дверь.
– Куда хочешь пойти? – спросил я.
– Пошли к затону.
Утро, на мой взгляд, было не самое приятное для прогулок. Слишком холодно, для начала, вчерашний ночной туман еще не рассеялся. У меня, конечно, имелись и свои причины не хотеть выходить наружу, но я не видел вреда от быстрой вылазки, если Бену это нравится. Может, прогулка и меня успокоит, раз уж о фортепиано (обычно лучшем для меня средстве) сейчас, казалось, речи и быть не может. Серость этих улиц Восточного Лондона, странная зябкая дымка, окутавшая весь район, приятно гармонировали с моим настроением. У меня было такое чувство, словно я способен на каждом углу учуять тайну, и мне очень нравилось слышать разрозненные случайные звуки тихого воскресного утра – заводились машины, кричали дети – и видеть, как вдали, над серой беспокойной Темзой, волнами откатывается туман.
– Ух ты, – произнес Бенджамин. – Какая здоровенная собачья какашка.
Я оттащил его от мерзкого предмета, который он рассматривал с обостренным интересом, и не выпускал его руку и дальше. Вскоре оказалось, что мы дошли до церкви – внушительной громадины Св. Георгия-на-Востоке.
– Это правда, – спросил Бенджамин, пока мы шли мимо, – что преступники и всякие люди могут зайти в церковь и полиция не сможет прийти и там их поймать?
Я остановился. Я не знал, правда это до сих пор или нет, хоть и помнил, что когда-то, много лет назад, мне рассказывали то же самое. Убежище. Казалось, за эту соломинку стоит ухватиться.