Он поднял засов на двери, выглянул в темную комнату и прислушался. Затем прикрыл дверь и нервно прошелся из угла в угол. Старик явно сгорал от нетерпения.
– Я отложил для Планара десять тысяч франков, – сказал граф, коснувшись жилетного кармана.
– Ему этого хватит? – спросила леди.
– Черт бы его побрал! – завизжал граф. – У него что, совести нет? Я скажу ему, что это половина всей суммы.
Злоумышленники снова подошли ко мне и с тревогой всмотрелись в мое лицо. Старый граф опять принялся на чем свет стоит ругать Планара, то и дело поглядывая на часы. Графиня проявляла меньше нетерпения. Она села боком ко мне, так, чтобы не смотреть на меня. Профиль ее оказался прямо передо мной – странное дело, графиня была не похожа на себя, в лице ее появилось что-то темное, колдовское. Она походила на ведьму. При виде ее зловещего лица, с которого спала маска, последняя надежда покинула меня. Я был уверен, что эти грабители не остановятся перед убийством. Но почему они сразу не прикончили меня? Для чего тянут со злодеянием, которое в конечном счете позволит им уйти безнаказанными? До сих пор не могу воскресить в памяти неописуемые ужасы, через которые мне довелось пройти. Вообразите себе кошмар наяву – я имею в виду такой кошмар, в котором вам грозит настоящая опасность, а мучители, наслаждаясь вашими нечеловеческими терзаниями, оттягивают желанный миг телесной смерти. У меня не осталось сомнений относительно того, по чьей вине я впал в свое странное оцепенение.
Терзаемый страшными пытками, еще более мучительными оттого, что я не мог никак выразить своих страданий, я увидел, как дверь комнаты, где стоял гроб, медленно растворилась. На пороге стоял маркиз д’Армонвилль.
Глава 25. Отчаяние
На миг во мне вспыхнула надежда, неистовая и трепещущая, почти столь же мучительная, как моя чудовищная беспомощность, но при первых же словах графа я снова впал в глубокое отчаяние.
– Слава богу, Планар, наконец-то вы пришли. – Граф крепко вцепился в локоть вошедшего обеими руками и подвел ко мне. – Вот, взгляните. До сих пор все прошло гладко, гладко, лучше не бывает. Подержать вам свечу?
Мой друг д’Армонвилль, он же Планар, подошел ко мне, стянул перчатки и запихнул их в карман.
– Свечу сюда, – велел он и, склонившись надо мной, внимательно всмотрелся в мое лицо. Потрогал лоб, провел по нему ладонью и заглянул в глаза.
– Ну как, доктор, что вы думаете? – прошептал граф.
– Сколько вы ему дали? – спросил маркиз, внезапно низведенный до простого врача.
– Семьдесят капель, – ответила графиня.
– В горячем кофе?
– Да, шестьдесят в чашке горячего кофе и десять в ликере.
Мне показалось, что голос ее, низкий и твердый, слегка дрогнул. Не так-то легко победить собственный характер; внешние признаки волнения часто оказываются более стойкими, они сохраняются на лице еще долго после того, как погибнут все хорошие качества, что заложены в нас природой.
Доктор, однако, проявлял ко мне не больше жалости, чем к безымянному трупу, который вот-вот будет препарирован на потеху студентам.
Он снова заглянул мне в глаза, взял меня за руку и нащупал пульс.
– Сердечная деятельность остановилась, – сказал он про себя.
Потом он поднес к моим губам некий предмет, который я разглядел лишь мельком – он показался мне похожим на металлический щиток, каким ювелиры прокатывают золото в листки, – и отстранился, чтобы его собственное дыхание не замутило зеркальной поверхности.
– Да, – очень тихо произнес он.
Затем он разорвал на мне рубашку и приложил к груди стетоскоп. Приложив ухо к его концу, он долго водил трубкой по моей груди, прислушиваясь к малейшим звукам, затем выпрямился и сказал, опять же словно про себя:
– Вся наблюдаемая деятельность легких прекратилась.
Обернувшись, врач произнес:
– Семьдесят капель, десять из них – на всякий случай. Такая доза продержит его в неподвижности шесть с половиной часов. Тогда, в карете, я дал ему всего лишь тридцать капель – его мозг оказался хорошо восприимчивым к снадобью. Эта доза его не убьет. Вы уверены, что дали ему семьдесят капель, а не больше?
– Разумеется, – ответила графиня.
– Разве вы не понимаете? Если он умрет от снадобья, ядовитые испарения останутся в легких, и в животе можно будет найти посторонние вещества. Если вы сомневаетесь, лучше сделать промывание желудка.
– Эжени, милая, скажи, скажи откровенно, прошу тебя, скажи честно, – суетился граф.
– Чего мне сомневаться? Я вполне уверена, – отвечала она.
– А когда именно вы дали снадобье? Я велел вам заметить точное время.
– Я и заметила; минутная стрелка была вон там, возле ноги Купидона.
– Значит, действие будет продолжаться еще семь часов. Затем он очнется; выделение лекарства из легких прекратится, и в животе не останется ни одной капельки.
Я был рад слышать, что в их намерения не входит убить меня. Тот, кто не пережил этого, не может представить себе, как ужасно ждать ее приближения, когда разум совершенно ясен, все жизненные инстинкты сохраняются и ничто не может остановить этот неведомый доселе ужас.
Однако я не подозревал, какова истинная цель неожиданной доброты моих мучителей.
– Полагаю, вы покинете Францию? – спросил мнимый маркиз.
– Конечно, завтра же, – ответил граф.
– И куда направитесь?
– Мы еще не решили, – поспешно ответил старик.
– Что, не хотите сказать другу?
– Пока что я сам не знаю. Уж большо неприбыльным оказалось дельце.
– Ну, это мы со временем уладим.
– Не пора ли укладывать? – Граф указал пальцем на меня.
– Да, надо поторапливаться. Ночная рубашка и ночной колпак – сами понимаете, о чем я говорю – готовы?
– Все готово, – ответил граф.
– А теперь, мадам, – доктор обернулся к графине и, несмотря на серьезность положения, отвесил ей низкий поклон, – вам пора удалиться.
Графиня вышла в соседний будуар, где я не так давно выпил чашку отравленного кофе, и больше я ее не видел.
Граф взял свечу, вышел в противоположную дверь и вернулся с матерчатым свертком в руках. Затем он тщательно задвинул засовы на обеих дверях.
Они молча принялись раздевать меня. Это заняло немного времени. То, что доктор называл моей ночной рубашкой, оказалось длинным одеянием, укутавшим меня с головы до пят. На голову мне напялили шляпку, больше всего напоминавшую женский ночной колпак, и завязали под подбородком ленты.
Теперь, подумал я, меня, должно быть, уложат в постель, чтобы я поправился, а заговорщики тем временем ускользнут с добычей, и никакая погоня их не настигнет.
Таковы были мои самые радужные надежды; однако вскоре выяснилось, что планы злоумышленников были куда ужаснее.
Граф с Планаром вышли в комнату, находившуюся прямо передо мной. До меня доносились их голоса, шарканье ног. Затем послышался тяжелый грохот. Он стих, зазвучал снова и опять стих. В дверях, спиной ко мне, бок о бок показались мои недруги. Они тащили по полу какой-то тяжелый предмет, гулко громыхавший при каждом их шаге. Однако они заслоняли его от меня, и я не мог разглядеть, что же это такое. Они подтащили странный предмет прямо ко мне… О небо! Это был тот самый гроб, что стоял на столе в соседней комнате. Теперь он лежал возле меня, касаясь ножки моего кресла. Планар снял крышку. Гроб был пуст.
Глава 26. Катастрофа
– Лошади, видать, неплохие, к тому же по дороге мы их сменим, – сказал Планар. – Дайте слугам наполеондор или два. Нужно уложиться в три часа с четвертью. А теперь взяли; я подниму его справа, чтобы получше уложить ноги, а вы держите их вместе и как следует натяните на них рубашку.
В следующий миг меня, поддерживаемого Планаром, поставили в ногах гроба и медленно опустили, уложив в него во весь рост. Затем мнимый маркиз, которого граф называл Планаром, вытянул мои руки вдоль боков, аккуратно расправил оборки на манжетах и складки на саване. После этого он встал в ногах гроба и придирчиво осмотрел дело своих рук; результат, по-видимому, удовлетворил его.
Граф, мелочный по природе, торопливо свернул мою одежду и запер в одном из трех стенных шкафов, что скрывались за дверцами в деревянной обшивке.
Теперь, наконец, я разгадал их чудовищный план. Этот гроб был приготовлен для меня; похороны Сен-Амана были придуманы для отвода глаз. Я собственной рукой заполнил заказ на похороны на кладбище Пер-Лашез, подписал его и уплатил пошлину за погребение вымышленного Пьера де Сен-Амана. На деле же мне предназначено было занять его место, лечь в гроб, на который привинчена табличка с его именем. Сверху на меня насыплют многотонный слой глины. И вот, проведя много часов в могиле, я очнусь от каталепсии и погибну смертью столь ужасной, какую не может представить себе самое пылкое воображение.
Если же впоследствии по чьей-либо прихоти, любопытству или подозрению гроб будет эксгумирован и тело подвергнуто вскрытию, самый лучший химик не обнаружит ни следа яда, самое тщательное обследование не найдет ни малейших признаков насилия.
Если мое исчезновение и будет кем-то замечено, то никакое следствие не обнаружит ничего противозаконного: я сам, своими руками сделал все возможное, чтобы запутать следы, даже написал своим друзьям в Англии, чтобы они по меньшей мере три недели не ждали от меня известий.
Смерть подкараулила меня в тот самый миг, когда я безрассудно предавался греховным восторгам, и спасения не было. Обезумев от ужаса, я пытался возносить молитвы Господу, но в голову лезли лишь покаянные мысли о Страшном суде, справедливом возмездии и вечных муках.
Не стану вспоминать то, что не поддается описанию – чудовищные ужасы, переполнявшие мой разум. Лучше просто рассказать по порядку о том, что случилось – каждая подробность тех событий навечно врезалась мне в память.
– Служители из похоронного бюро уже собрались в вестибюле, – сказал граф.
– Не впускайте их, пока мы не закончим, – откликнулся Планар. – Будьте добры, подержите нижний конец, а я возьмусь здесь. – Вскоре я понял смысл их слов: над лицом у меня, всего в считаных дюймах, отсекая меня от дневного света, скользнула темная тень. Звуки начали доноситься приглушенно, неразборчиво. Я отчетливо слышал лишь скрип отвертки да недовольный скрежет завинчиваемых винтов. Даже трубный глас, что прозвучит в день Страшного суда, вряд ли будет ужаснее, чем эти зловещие шорохи.