Воистину неисповедимы женские пути! Однако в том случае, если речь идет о деньгах, мужчине в его отношении к женщине может помочь простое правило, если только он правильно понимает мотив, определяющий ее поступки. Ибо действия женщины в таком случае обусловлены либо безумной щедростью, либо еще более безумной скаредностью. В моем же случае было совершенно ясно, что именно заставило эту женщину совершить такой поступок. Она была ошеломлена тем, что помимо миллиона долларов обязалась выплатить еще двадцать пять тысяч, и потому сунула мне фальшивое ожерелье, полагая, что сумеет выпутаться сама и таким образом избавится от необходимости платить мне. Ей не хватило смелости сказать мне об этом в лицо; однако можно было не сомневаться, что, благополучно пройдя таможню с настоящим колье, она отправит мне вежливую записку, в которой поведает о том, что передумала и решила взять дело в собственные руки. Возможно она даже предложит мне оставить себе стеклянное ожерелье на память – без нотки цинизма, просто как женщина. Она совершенно искренно будет хотеть, чтобы я принял эту вещицу на память о ней! Не стоит удивляться тому, что простодушный прямолинейный и логически мыслящий мужчина приходит в смятение, ибо женщина, всегда следует своим порывам, в то время как он всегда предполагает, что она руководствуется своим разумом, кстати говоря, чаще всего уже атрофировавшимся.
Так что теперь будет крайне интересно понаблюдать за ее дальнейшими маневрами!
9 марта
– За последнюю пару дней вы ни разу не поинтересовались своим колье, – сказал я ей этим утром, после того как пригласил подняться на нижний мостик. – Признайтесь, вам надоело общество старого морского волка! Признавайтесь немедленно!
– Нет, – ответила она. – Я просто запретила себе это делать, потому что хочу показать вам, что могу быть много сильней, чем вы думаете.
«Все женщины – лгуньи, – прошептал я в сердце своем. – Наверно они просто не в состоянии справиться с собой, не более чем мужчина способен отказать себе в возможности быть логичным на чужой счет».
Однако вслух ничего произносить не стал, и минуту-другую мы просто прогуливались по мостику, не говоря ни слова.
– Однако быть сильным, вовсе не значит быть сильным там, где это дается тебе с легкостью, – проговорил я наконец.
– Вашу мысль сложно понять, – ответила она. – Не можете ли вы изложить ее как-то иначе, капитан Голт, или я не пойму, что именно вы пытаетесь сказать мне.
– Я имею в виду, – продолжил я, – что если, например, обяжусь не лгать для того лишь, чтобы доказать, каким атлетом являюсь в нравственной области, то это ничего не докажет по той простой причине, что ложь не является моим уязвимым местом. Конечно, когда приходится, я лгу безукоризненным образом, но, тем не менее, не разделяю склонности Анании[14]. Располагая двумя путями выхода из сложного положения, я не всегда предпочту ложь. Вы меня понимаете?
– Конечно, – ответила она. – Но я не вижу, в какой связи находится этот эпизод с тем, что я не интересуюсь своим ож… – то есть вашим обществом и моим ожерельем. Я действительно очень хотела побывать в вашем обществе и посмотреть на него. Но не будьте тщеславны! Я предпочла остаться в стороне. Разве способность оставаться вдали от того, что ты очень хочешь видеть, не доказывает твою силу?
– Моя дорогая леди, – ответил я, – Бог сотворил Адама, и уже вдвоем они создали Еву – это я к тому, что на результат не следует полагаться.
– То есть? – переспросила она.
– Адама никак не стоило допускать к участию, – поведал я ей. – Человеческое существо безусловно является своего рода машиной. На мой взгляд праотец был еще во многом любителем и поступил, не подумав.
– Как это грубо! – возмутилась она.
– Истина, однако, всегда грубовата, – заметил я. – К тому же я не из тех, кто станет закрывать глаза на грехи ближнего, если заметит их. Знаете ли, я испытываю по-настоящему братское чувство в отношении старого сэра Элмота[15]. Думаю, он оправдал свое имя. Он действительно меткий стрелок.
– О чем вы говорите? Это пустые слова, или в них есть какой-то смысл? – спросила она с искренним недоумением.
– И так и этак, – ответил я. – Этому старому любителю, то есть Адаму, следовало вовремя включить голову, то есть логику, и вы могли бы вычислить все это самостоятельно. Предлагаю вам пари, ровно на ту сумму, которую вы обязались выплатить мне за избавление вашего ожерелья от таможенного досмотра – на двадцать пять тысяч долларов.
– Что… что вы хотите сказать? – чуть побледнев, дрогнувшим голосом переспросила она. – И какое же пари вы мне предлагаете?
Она смотрела мне прямо в глаза, пристально, внимательно, с напряженным ожиданием.
– Что вы не сумеете самостоятельно обвести таможню вокруг пальца, – проговорил я, отвечая ей ровным взглядом. – Я не намеревался просить у вас комиссионные, более того, в два раза уменьшил предложенную вами сумму, но даже если бы я согласился работать из полных пяти процентов, это было бы для вас выгодной сделкой.
Теперь она побледнела уже как простыня и даже ухватилась руками за переднее ограждение мостика, чтобы не пошатнуться, однако я не стал щадить ее; ибо если можно еще было раздавить в ней эту низость молотом стыда, я намеревался проделать это.
– Но почему вам не хватило нравственных сил, когда мы обговаривали условия, сказать мне правдиво, в какую именно сумму выльются для вас эти два с половиной процента от миллиона долларов? – спросил я. – Почему вы не смогли честно сказать мне, что не намереваетесь платить мне так много? Я бы в тот же самый момент расторг сделку. И, что более важно, проникся бы уважением к вам за наличие нравственной силы, заставившей вас сказать правду, хотя, конечно же, и сожалел бы о нотке низости, прокравшейся в наши взаимоотношения; ибо вы очень богатая женщина и способны заплатить в два раз больше той суммы, которую я запросил у вас за сокрытие от таможни вашего ожерелья. Я уже говорил, что не просил у вас ничего за эту услугу. Я мог бы помочь вам бесплатно – дружбы ради, но когда вы обратились ко мне с деловым предложением, воспринял его на деловой основе. Поскольку речь шла о том, чтобы сохранить вам шестьсот тысяч долларов, рискуя при этом утратой личной свободы и своим положением капитана сего корабля, я согласился принять за это двадцать пять тысяч долларов. Но вы обошлись со мной не просто низко, но в тысячу раз хуже: вы обманули меня, вы солгали мне, и не один раз; и каждая ваша новая ложь глубоко ранила меня, поскольку вы очернили в моих глазах не только себя, но весь свой пол, ибо мужчина судит о женщинах в целом по тем особам, которых знает лично, по их благим или скверным поступкам. Скажу вам откровенно, миссис Эрнли: мне хотелось бы, чтобы ваше колье кануло бы на дно морское, прежде чем вы превратите его в средство еще более уронить ваше дамское сословие в моих глазах.
– Прекратите! Прекратите немедленно! – внезапно охрипшим голосом выпалила она. За то время, пока я произносил свою обвинительную речь, миссис Эрнли успела раз-другой покраснеть, но к этому мгновению смертельно побледнела и замерла, содрогаясь всем телом.
– Помогите… помогите мне сойти вниз по этому вашему трапу, – проговорила она, и я помог ей спуститься на палубу.
– А теперь оставьте меня, – едва ли не шепотом выдохнула она. – Дальше я справлюсь сама. И я не потерплю более вашего присутствия рядом с собой. Я поступила плохо, но ваше общество невыносимо… вы осрамили меня…
Я проводил ее взглядом. Пройдя по палубе, она свернула к какому-то из спускавшихся вниз трапов, после чего я вернулся на мостик. Но я не сожалею о своем поступке. Меня не оставляет стойкое и неприятное ощущение того, что каждая встреченная мной в жизни женщина окажется низменной, лживой, склонной к предательству или даже чему-то еще более худшему. И если я сумею помочь исправиться хотя бы одной из них, то можно удовлетвориться и этим.
19 марта, ночь
Сегодня утром мы пришвартовались, и до этого миссис Эрнли ни разу не появилась возле меня по собственной воле. Ну а потом была эта сумасшедшая сцена с участием таможенников.
Поначалу я не мог понять, надо мне сообщать об ожерелье, или же нет, однако в итоге решил, что лучше будет заявить о нем, и сообщить, что оно было передано мне на сохранение миссис Эрнли, пассажиркой первого класса. Если оно должно было обмануть собой таможенников, выступая в качестве подлинного купленного ею ожерелья, и выставить ее невинной покупательницей дешевой подделки из граненого стекла, это могло бы заставить их воздержаться от самого решительного обыска. И видит Бог, что я был готов помочь бедной женщине по мере своих сил.
Когда глава команды таможенных досмотрщиков явился ко мне в штурманскую рубку, он сразу же задал мне наводящий вопрос, из которого стало достаточно ясно, что ему довольно много известно о покупке, совершенной в Париже миссис Эрнли.
– Капитан, – начал он, – от одного из наших людей, находившихся на борту вашего судна, мне известно, что вы с миссис Эрнли успели достаточно подружиться на пути через океан; поэтому я хочу, чтобы вы проявили себя подлинным ее другом и убедили эту женщину быть хорошей девочкой и предъявить нам свое ожерелье. Мы достаточно много знаем о нем, капитан, поэтому ради бога, не пытайтесь устроить какой-нибудь блеф и не поощряйте ее к этому. В противном случае обещаю вам крупные неприятности. Нам известно, что ожерелье находится на корабле, и мы рассчитываем увидеть его собственными глазами. Нам надлежит взыскать за него таможенную пошлину в шестьсот тысяч долларов, и мы собираемся получить эти деньги, однако она клянется, что у нее нет никакого ожерелья, и мои сотрудницы-досмотрщицы не сумели обнаружить его. Итак, капитан, вразумите даму, объясните, что она не вправе пронести подобную вещь мимо нас. В случае добровольного согласия, полагаю, мы не станем взыскивать с нее за недостоверную декларацию.