И вот что, кэптен: он это сделал. У него ушло на работу три месяца, и когда она была закончена, я не смог отличить одну картину от другой, разве что новая нуждалась в «загаре» – это мой личный маленький секрет. Я делаю эту часть работы с помощью солнца и цветных стекол. Я дал этой картине целый год подобной обработки, пока краски сохли и затвердевали, и, скажу вам, сам Эл да Ви не сумел бы отличить один экземпляр от другого!
– Но зачем было тратить двадцать тысяч долларов на изготовление копии, если подлинник находился в ваших руках?
– Она была предназначена для того, чтобы обвести вокруг пальца французское правительство, – сообщил он мне.
– Каким образом? – спросил я.
– Я намеревался ее «подбросить»! – пояснил он. – А потом мой агент должен был обратиться к торговцу живописью и предложить как подлинник, сами понимаете.
Конечно же я понимал, что ни один делец с восточной стороны этого утиного пруда не возьмется за дело, которое не сулит никакой выгоды, кроме неприятностей. Я прекрасно понимал, что в таком случае, они первым делом побегут в полицию за наградой и известностью в прессе.
– Хорошо, – спросил я, – но что вы приобрели всей этой комбинацией кроме того, что ваш агент оказался в руках полиции?
– Он все испортил! – сообщил мне мой гость. – Моей вины в том, что его арестовали, нет.
– Но по какой причине вы хотели, чтобы властям досталась копия, на которую вы потратили двадцать тысяч долларов? – снова спросил я. – Если вам нужно было, чтобы они получили свою копию, почему вы не предложили им выкупить ее за вознаграждение? Они заплатили бы внушительную сумму – достаточно большую, насколько я понимаю, – если, конечно, не сумели бы перед этим поймать вас!
– В этом и весь смысл моей комбинации, – объяснил он. – Если бы я предложил им продать картину, они отнеслись бы к ней с большей подозрительностью, a мне не нужно никаких сомнений, кэптен. Если бы они решили, что я хочу сбыть с рук оригинал втайне от дилера, и что они наткнулись на меня случайно, тогда их настроение было бы таким, каким я хочу его видеть… вы понимаете меня?
Видите ли, кэптен, я заплатил двадцать тысяч долларов за эту картину просто для отвода глаз. Я везу оригинал в США, где, как я уже говорил, патрон обещал мне заплатить за оригинал пятьсот тысяч долларов. Однако он даже не прикоснется к этой картине, если с ней будут связаны какие-то неприятности. Я должен оставить за собой чистый след, и потому необходимо вернуть французскому правительству то, что они сочтут собственной картиной, а мой патрон сможет без опасений повесить оригинал в своей личной картинной галерее. Он – подлинный коллекционер, и ему достаточно знать, что оригинал находится под его крышей, без того, чтобы трубить об этом факте по всему миру, подобно хозяйке салона.
Если возникнут какие-нибудь сомнения, он объявит эту картину тем, чем она не является, то есть копией, и никто возражать не станет, потому что люди уверены в том, что подлинный и неоспоримый оригинал находится там, где ему и положено. Так что, благословенна будь эта разновидность коллекционеров! За их счет мы, профессионалы в другой области, имеем возможность жить. Надеюсь вы поняли все пункты повестки дня, кэптен? – он улыбнулся настолько приветливо, что мне пришлось последовать его примеру.
– И все же, – сказал я ему, – перевозкой краденого добра я не занимаюсь, мистер Блэк. Поищите кого-нибудь другого.
– Не надо, кэптен Голт, – сказал он, – вы ведь тоже добрый американец! И, как мне кажется, мы должны постараться, чтобы этот самый товар оказался в милых и добрых Штатах. Он слишком хорош для любой другой страны на свете, и вы не должны думать, что меня интересуют одни только доллары. Если бы это было так, я продал бы эту картину, не сходя с места, в течение одних суток, избавляя себя от всех тревог и риска, однако картина эта должна перебраться в нашу страну, кэптен, и оставаться у нас, пока не привыкнет к месту.
Слова эти невольно расположили меня к нему. Впрочем, мне пришлось приглядеться к этому человеку, чтобы понять, насколько он честен, и насколько мне это кажется; тем не менее, похоже, он не лукавил, и я ощутил, что должен выставить себя жестким и добрым – чтобы не забыть, как выглядит честный торговец живописью.
– Очень жаль, что вы не можете ввезти эту картину открыто, как оригинал, – проговорил я. – В таком случае вам не пришлось бы платить пошлину, поскольку произведению этому больше ста лет. Потом, почему вы не хотите ввезти изделие самостоятельно, как копию с оригинала? Если ваш покупатель намеревается хвастаться ею, как копией, перед своими друзьями – a среди них, бесспорно, обнаружатся знатоки, – почему не ввезти ее в страну открыто, в качестве копии? Особо крупных расходов в плане пошлины на простую копию работы неизвестного автора не будет. Назначьте хорошую цену, чтобы там не решили, что вы хотите одурачить их, – и дело в шляпе. В любом случае, мистер, это обойдется вам много дешевле, чем я потребую ради того, чтобы просто взглянуть на нее, прежде чем взяться за такую работу.
Блэк приложил палец к носу сбоку на французский манер.
– Не беспокойтесь, кэптен, – ответил он. – Эта картина стоит пятьсот тысяч долларов, и я не намерен рисковать. Вы должны учесть, что есть и другие люди, способные разгадать мою комбинацию, и меня беспокоит не только таможня, но и целая шайка уродов, способных заподозрить нечто большее, чем им нужно знать. Насколько я понимаю, эти типы, зная, что они не в силах отломить себе кусок пирога, могут кое-что намекнуть нью-йоркской таможне – просто из зависти. Но если таможня положит свой глаз на картину после такого намека, они задержат ее, снесутся с французскими властями, после чего, сопоставив обе картины, объявят эту не задекларированной. В любом случае, кэптен, полагаю что сложности на пути через океан возможны, ибо шайка не прекратит свои старания, пока не упрется в непроходимую стену. Они будут плыть на одном корабле со мной и картиной, надеясь вклиниться между нами где-нибудь на половине пути. Не буду удивлен, если они явятся с предложением поделиться, если не сумеют уделать меня каким-то другим способом. Итак, кэптен Голт, что скажете: вы со мной, или вас это не касается?
Подумав несколько секунд, я ответил:
– Хорошо, я сделаю это. Путешествие в страну Господа Бога должно понравиться мне.
– Отлично. Эта леди должна принадлежать маленьким и милым Штатам. Ваша цена, кэптен?
– Пять процентов, – ответил я. – То есть двадцать пять тысяч долларов.
– Очень хорошо, кэптен, – согласился он. – Цена крепкая, но мне по карману. И я так скажу: чем больше ваша доля, тем больше вы будете стараться. Насколько я понимаю, в этом уверен каждый таможенник по обоим берегам этого «пруда». Если вы сработаете на своем уровне, нью-йоркская таможня носа не подточит. Поэтому я обратился именно к вам, и поэтому не стал возражать против вашей цифры.
– А где картина? – спросил я.
– Здесь! – едва ли не шепотом произнес он, похлопав по обернутой чертежной доске, которую держал под мышкой.
– Принесите ее в мою каюту и позвольте посмотреть на нее, – сказал я ему. – Я хочу видеть эту вечную улыбку, о которой так много слышал. Она действительно восхитительна?
– Кэптен, – произнес он с необычайной искренностью, – она несравненна! Словно кто-то из старых богов нарисовал ее на доске.
Мы прошли в мою каюту; я прикрыл и запер за собой обе двери, а затем мистер Блэк развернул картину и оставил ее на столе. Я долго смотрел на нее. Лицо этой леди было, вне сомнения, прекрасным, но странным.
– Похоже, что рисовал ее какой-то мудрый черт, – сказал я своему клиенту. – У нее нет бровей. Это делает ее чуточку странной и несколько неестественной, однако я хочу сказать не совсем это. Получается, что сама женственность улыбается ее чертами – не то, что мы ныне подразумеваем под словом «женщина», но как женская сущность. Улыбка эта не знает стыда, но не осознанно, а по своему естеству. Как если бы ничем не сдерживаемая женская природа – «фавн» в женщине – высокая свобода – тонкая, ничем не связанная, причудливая козья сущность, точно пятно, медленно распространялась по ее лицу. Истинно сказано об этой стороне женского нрава, что лучшая часть мужчины всегда старается не замечать ее. Эту картину следовало бы назвать «Неуютная Истина»!
– Кэптен, – промолвил мой гость, – вы делаете громадные успехи для человека, который пытается изобразить, что не разбирается в живописи! Мне кажется, что вы воплотили в слова часть того, что ощущал и я сам, однако не мог выразить. Однако главная проблема сейчас заключается в том, что на вашем столе лежат пятьсот тысяч долларов, и двадцать пять тысяч из них перейдет в ваши руки в тот самый день, когда вы тихо и благородно доставите эту нарисованную леди в номер восемьдесят шесть отеля «Мэдисон Сквер», Нью-Йорк. Надеюсь, вам все понятно, кэптен? Ну а я куплю билет на ваш пароход. Думаю, мне будет легче засыпать на одном корабле с ней.
– Хорошо, мистер Блэк, – сказал я ему. – Если у вас есть свободный час или два, к вашим услугам мое уютное кресло и моя любимая марка виски в шкафчике.
– Вы правы, кэптен, – ответил он, и, пока клиент устраивался поудобнее, я начал убирать мои краски, палитру и кисти.
– Так вы рисуете, кэптен? – спросил мой гость над краем бокала. Он казался удивленным.
Я кивнул в сторону писанных маслом и акварелью картин, развешанных на переборках. Он поднялся с бокалом виски в руках и начал обходить каюту, отпивая виски и делая полные удивления восклицания.
– Ей-богу, кэптен! – проговорил он, наконец, повернувшись ко мне. – Вы умеете рисовать! И я не склонен к дешевой лести. Что вы намереваетесь нарисовать теперь?
– Я намереваюсь сделать маслом этюд «Моны» прямо сейчас, пока я не спрятал ее на время рейса, – сказал я, извлекая из своего портфолио подготовленный лист толстого картона. – Наверно, для того, чтобы запомнить, что когда-то я держал в руках оригинал, – продолжил я, – и, кроме того, мне хотелось бы поймать эту улыбку. Она так и влечет меня к себе.