Мне пришлось посмеяться над собой, чтобы напряженность оставила их обоих, и когда я объяснил свою позицию, сославшись на свои недостатки, выражение ожесточенного критицизма в глазах мисс Ланни уступило место мягкому и вполне женственному интересу.
– Кэптен Голт наверняка срывается с цепи всякий раз, когда на ковре появляется женщина! – проговорил мистер Блэк. – Надо полагать, мисс Ланни, что, подобно многим мужчинам, он некогда неудачно влюбился, и в то или иное время его избранница лишила молодости его душу. Уж я-то знаю! – Он кивнул в мою сторону. – Он говорит о «Моне» подобное только потому, что она женщина, благослови ее Господь. Однако, кэптен, я уверен в том, что вам следует прекратить подобные выходки, иначе они превратятся в привычку.
Мисс Ланни протянула руку к другой сигарете, а затем склонилась ко мне, чтобы прикурить.
– Так вы считаете ее очень плохой женщиной, капитан Голт? – спросила она негромко. – Наверно, вы правы! – Она посмотрела в мои глаза сквозь сигаретную дымку. – Очень жаль, что ваше знакомство с женщинами исчерпывается особами подобного рода, – продолжила она с прежней интонацией. – Вам следовало бы познакомиться с действительно хорошей женщиной; она исцелила бы вас.
– С чего бы вдруг? – спросил я. – Кстати, неужели вы считаете себя способной исполнять роль доброго лекаря, милая леди?
– Я готова попытаться, – проговорила она по-прежнему негромко.
– С чего бы вдруг? – повторил я погромче, так чтобы меня услышал и сидевший возле открытой двери мистер Блэк. – На свой лад вы ничем не лучшее ее! Вы говорите такие слова подобным тоном для того, чтобы я увидел в вас непорочного ангела, полного женственного сочувствия, однако в глубине души вы все равно одна из них! Возможно, вы добродетельны – я не стану утверждать обратного, и надеюсь, что не ошибусь, – однако вам свойственно все вечное и неизменное, низменное и притворное женское коварство! Вы являетесь сюда в качестве моей приятельницы и подруги мистера Блэка, вы дружелюбно общаетесь с нами, вы даже готовы сердиться на нас, и в то же время принадлежите к находящейся на корабле воровской шайке, пытаясь выудить у меня или мистера Блэка картину, которая, по вашему мнению, находится на моем корабле.
Пока я говорил, мисс Ланни медленно бледнела, и я даже решил, что она вот-вот упадет в обморок. Однако она сидела молча, дым поднимался над зажатой в ее пальцах сигаретой, и только глаза ее не отрывались от моего лица, большие и темные за жидкой струйкой дыма.
Пока я произносил свое обвинение в адрес мисс Ланни, мистер Блэк поднялся и шагнул в мою сторону, выражая всем лицом своим гнев и недоверие; однако упоминание о картине остановило его, и теперь он сидел и взирал с тем же недоумением, что и девушка. Мы оба смотрели на нее, однако она даже не шевельнулась, не отрывая от меня своих ошеломленных глаз.
– Вчера вечером вы позволили мистеру Блэку любезничать с вами на шлюпочной палубе, чтобы ваши сообщники могли обыскать его каюту. Теперь же, установив, что мистер Блэк не располагает ею, вы со своими друзьями решили, что она должна быть у меня, и вам рекомендовали переключить внимание на мою скромную особу. Нисколько не сомневаюсь в том, что нынешним вечерком вы должны были устроить сеанс маленького любовного общения со мной на какой-нибудь другой палубе, чтобы они могли пошарить в моей каюте. Однако заверяю вас, дорогая мадам: во всем, что касается женщин, я всегда придерживался правила не выделять одну-единственную из общей толпы. Кроме того, как капитан этого судна я располагаю неожиданными для вас возможностями приглядывать за ходом событий. В качестве доказательства справедливости моих слов, позвольте перечислить имена ваших сообщников. Это господа Тиллоссон, Врагер, Бентли, и наконец мистер Элросс, ваш муж. Три фамилии были мне известны уже после того, как мы провели в море двадцать четыре часа, однако теперь я в состоянии называть имена всех ваших сообщников. Капитанские полномочия позволяют мне немедленно арестовать всех вас, однако в этом нет необходимости. Ни я, ни мистер Блэк не опасаемся того, что могут предпринять ваши друзья, и позвольте мне сказать вам, что единственной «Моной Лизой» на корабле является моя копия, висящая на той переборке. Надеюсь, что вы не думали, будто мистер Блэк, располагая ценной картиной, которую ему нужно было доставить в Нью-Йорк, открыл это людям вашего сорта, путешествуя с ней на одном корабле?
Это почти все, что я хочу сказать. Так что можете идти – при условии, что я получу от вашей компании сто два фунта и пятнадцать шиллингов, в каковую сумму по оценке старшего стюарда обошелся ущерб, нанесенный прошлой ночью каюте мистера Блэка, я оставлю незамеченным этот эпизод и позволю всем вам беспрепятственно высадиться в Нью-Йорке. Однако если деньги не будут переданы мне сегодня до шести часов вечера, или если я впоследствии буду иметь какие-то неприятности от господ Тиллоссона, Врагера, Бентли, Элросса или лично от вас, я прикажу арестовать всю группу и по прибытии в Нью-Йорк сдам вас полиции.
Все это время она не произнесла ни единого слова, и только однажды проявила признаки волнения, когда я объявил о том, что знаю о ее взаимоотношениях с мистером Элроссом – тощим и высоким блондином, человеком тихим и неудачливым в картах. Тут не выпускавшая сигарету рука несколько дрогнула… впрочем, других признаков волнения заметно не было, если не считать мертвенную бледность лица. Женщина, безусловно, отважная и умеющая владеть собой, в этом нельзя усомниться.
Тут она резко поднялась с места, и сказала… что именно, как по-вашему?
– Капитан, ваши сигареты столь же обманчивы, как и все женщины по вашему мнению. Видите, как она обожгла меня, пока я выслушивала ваши инсинуации. Так что мне пора бежать.
На сих словах она повернулась и вышла из рубки в полном спокойствии, как после одной из наших обычных бесед.
– Ну, как вам все это нравится? – спросил я у мистера Блэка. – Позвольте мне сказать вам, что я восхищен этой женщиной. Она наделена подлинно женской разновидностью отваги и изрядной силой характера. В данное мгновение она почти парализована страхом и, тем не менее, не выдала этого.
Мистер Блэк был полон вопросов и прежде всего хотел узнать, почему я сказал мисс Ланни, что картины нет на борту.
– Я сказал им это, – пояснил я, – слегка надеясь на то, что они могут поверить моим словам, и не сочтут нужным сообщать информацию таможне. Что, как вы знаете, они проделают без малейшего раздумья, просто чтобы насолить нам и хотя бы слегка отомстить.
– Тогда почему бы вам не арестовать их? – спросил он.
– Но вам, наверно, не нужны лишние разговоры в Нью-Йорке по поводу «Моны Лизы», не так ли?
– Клянусь в этом, нет! – ответил он.
– Теперь, зная, что у меня есть кое-что против них всех, они будут ходить по струнке словно Агаг[42] у Саула, – проговорил я. – Нет, насколько я понимаю, по эту сторону от Нью-Йорка сложностей с ними не будет. Готов держать пари в том, что их представитель явится с деньгами еще до истечения часа.
12 апреля, ночь
Я ошибся в одном отношении и оказался прав в другом. Деньги мне через полчаса принес стюард, и я отослал с ним официальную расписку в их получении. Однако неприятности с картиной не закончились, ибо ночью шайка открыто явилась к мистеру Блэку и потребовала у него четверть дохода, обещав, в таком случае, не поднимать никакого шума в Нью-Йорке и даже посулив свое полное содействие. В случае его отказа нью-йоркская таможня получит донос сразу же, как только досмотрщики поднимутся на борт корабля.
Они без всяких обиняков заявили, что знают, что картина находится на корабле, и что довольны тем, что именно я спрятал ее. Они намекнули ему, что одно дело – провезти незаметно небольшой пакетик с жемчужинами на сто тысяч долларов, который можно спрятать внутри одной сигары, но нечего даже надеяться спрятать от вышедших на след таможенников картину размера «Моны», которую даже нельзя свернуть в рулон, поскольку она нарисована на доске, а не на холсте.
Подобная обработка оказала воздействие на беднягу Блэка. Возможно, он действительно специалист в части похищения картин, как и любой другой торговец ими, однако не выдерживает продолжительного воздействия на нервы по причине отсутствия того самообладания, которое необходимо для того, чтобы обвести таможню вокруг пальца.
Однако я несколько успокоил своего клиента, и надеюсь, что теперь он сумеет с достоинством продержаться до самого конца. Я напомнил ему о том, что судно водоизмещением в двадцать тысяч тонн являет собой огромный предмет, на коем нетрудно устроить любой подходящий тайник, и что все они мне известны.
Словом, я объяснил ему на чистом американском языке, что картину никто не найдет.
– И не думайте, что они начнут ломать корабль, чтобы найти ее! Разборка корабля – дело накладное. Не волнуйтесь, они не сумеют найти мой тайник! – сказал я ему.
13 апреля, вечер
Утром мы пришвартовались, и шайка немедленно постаралась уделать нас.
Как я понимаю, они рассудили, что я не имел желания арестовывать их, и потому изложили все дело таможенникам, прежде чем покинуть корабль – то есть удалиться от него настолько, насколько они сочли возможным. Так что не успел я оглянуться, как старший досмотрщик оказался в моей каюте, требуя «Мону Лизу», словно какой-нибудь обыкновенный товар; однако я в меру собственных способностей постарался разубедить его.
– Нет, сэр, – сказал я ему. – Единственный портрет «Моны Лизы» на моем корабле висит на вот той переборке, и я готов уступить его вам за полсотни долларов… платите и забирайте домой. Согласитесь, мистер: для любителя портрет вполне приличный, как по-вашему?
Однако я так и не уговорил таможенника раскошелиться; ему было не до приобретений! Судя по всему, он искал крупную рыбу, и я позволил ему искать.
Они все еще заняты поисками, и мистер Блэк, когда я в последний раз видел его, прежде чем он сошел на берег, был взволнован, как человек, проигравший на скачках чей-то последний доллар.