– А если, пока я буду таким образом торговать бензином, к нам явится британский крейсер и застанет меня за прилавком? – произнес я, пересчитывая и проверяя купюры. – Приятная будет встреча! По закону меня должны будут расстрелять на месте.
Пожав плечами, мой собеседник поднялся из-за стола.
– Совершенно верно, кэптен, – произнес он, зевнув. – Вероятная для тебя перспектива. Но, как ты только что сам сказал, тыщонку еще следует заработать, а ведь к ней прилагаются и письма! В любом случае, я доверяюсь твоему слову, a ты, как известно, привык держать его.
– Да, – проговорил я с легким вздохом. – Я привык держать слово, мистер, однако советую впредь и далее со мной не пересекаться. Ибо никаких дружеских чувств не обещаю, не жди.
– Неужто? И всего-то? – проговорил он с усмешкой. – Я отнюдь не горю желанием вешаться тебе на шею. Так что пока, кэптен!
В такую вот ситуацию я попал. Она ненавистна мне, как горький яд, но легко говорить! Я увяз по уши, и очевидно, мне придется испить сию чашу до дна. Черт бы побрал этого шпика! Если он попадет мне в руки после того, как письма благополучно окажутся у меня, то испытает на собственной шкуре кое-какие штучки, способные приуготовить его душеньку к пребыванию на Млечном пути.
6 ноября, ночь. Северное море
Мы наконец-то в море. Весь день был для меня кошмаром, переполненным всякого рода мыслями, однако я так и не нашел способа раздобыть эти письма, кроме как получить их от неизвестной личности, плывущей на германской субмарине к этому маяку. И потом, я все-таки дал слово. Есть у меня такая причуда – выполнять собственные обещания.
Два кружка синего целлулоида доставил на борт мальчишка-посыльный перед самым отплытием. Да, все у них продумано заранее.
7 ноября
Мне пришлось объясниться со стариной Маком, моим старшим инженером. Я просто и открыто пересказал ему всю историю. Подчас честность бывает лучшей политикой, даже в тех случаях, когда ты головой вперед летишь в неприятные приключения, как я сейчас. Я отдал Маку все две сотни с полтиной, которые заранее определил, как его долю, и он сейчас устраивает дела в машинном отделении так, чтобы ни один комар носа не подточил. Не знаю уж, что он там сделал, однако скорость наша упала до трех узлов в час, так что, полагаю, нам удастся добраться до Тессела как раз между одиннадцатью и двенадцатью часами завтрашней ночи. И посему, я несколько успокоился, ибо, откровенно говоря, меня снедала тревога на тот случай, если кто-то из машинной шатии-братии догадается, что мы снижаем скорость преднамеренно. И если подобная мысль проберется им в головы, они, естественно, предадутся подозрениям, что в данный момент мне совершенно не нужно. Но как только я получу эти письма и благополучно сожгу их, то, вне сомнения, почувствую себя совершенно по-другому. Написав их, я поступил глупо, однако для того, чтобы спланировать хитроумную комбинацию, способную посадить в калошу таможню, приходится то и дело рисковать собственной свободой. Впрочем, справедливо сказано, что человек жнет то, что посеял. Во всяком случае, именно так мне кажется в этом путешествии.
Вечер того же дня.
Сегодня вечером нас перехватил большой британский эсминец, приславший шлюпку, чтобы проверить наши документы. Поверьте, я до сих пор обливаюсь холодным потом, вспоминая, как явившийся на корабль лейтенант спросил меня о том, что случилось с нашей машиной, и почему мы дымим, как старое корыто?
– Барахлит чего-то машина на этот раз, – пожаловался я ему. – Мой старший механик, мистер Макгаллен, только сегодня утром сказал мне, что для экономичности хода и увеличения скорости придется растачивать цилиндры, и он прав.
Сами понимаете, что Мак ничего подобного не говорил, однако мне нужно было хоть что-то сказать, ну и к тому же, понятно было, что явившийся ко мне офицер механиком не является, иначе он не занимался бы досмотром. Посему, как мне кажется, он проглотил мое объяснение, хотя и проявил желание спуститься в машинное отделение и переговорить с Маком.
Когда он отбыл, предварительно разрешив нам топать дальше, Мак явился, чтобы переброситься со мной парой слов.
– И как тебе этот парень, кэптен? – с ходу спросил он меня.
Я только пожал плечами.
– Мак, я знаю о нем не больше чем ты сам. А какая извилина в твоем мозгу заставляет тебя задавать этот вопрос, сын мой?
– Да так себе, пустяки, кэптен, – ответил он. – Меня только удивило, как такой простой и невежественный моряк, за которого ты его принял, может так хорошо разбираться в машинах.
– Что? – невольно переспросил я. – Что я слышу, Мак? С чего вдруг ты решил, что этот парень может знать машину?
– А то, кэптен, – в своей сухой и неторопливой манере ответил Мак, – что ты скормил ему сказочку о том, что нам-де надо растачивать цилиндры. А вот я думаю, что на эту тему тебе было б умнее промолчать, а разговор возложить на меня, как на специалиста. Профессия моя такая, двигателист, сам понимаешь. Невежественный моряк не может без риска нагородить о машине с три короба, как это сделал ты, кэптен, когда завел песню о том, что нашим цилиндрам нужна расточка.
– Но что заставляет тебя думать, что он знает о машинах больше, чем положено образованному моряку? – спросил я старого прохвоста, внутренне холодея.
Мак, однако, пребывал не в настроении, и, отвернувшись, побрел прочь. Впрочем, сделав три шага, он остановился и бросил через плечо:
– Морякам, кэптен, положено быть невежественными, это знает каждый механик. Ваш же парнюга выложил мне соотношение между температурой и давлением в котле, не считая скорости поршней и частоты открывания клапанов. А уж об азбуке содержания машины в порядке я вообще не говорю. Слушай, приятель: даже слепой мул может различить ход машины, нуждающейся в расточке цилиндров и совершенно не пропускающей пар в обратную сторону, как сейчас. Разницу ухом слышно. И я совсем не уверен в том, что офицерик этот ее не услышал. В любом случае, ежели что случится, то случится не по моей вине, и я хочу, чтобы ты понял это, не сходя с места.
И с этими словами он отбыл восвояси, добавив новую адскую тревогу к и без того снедавшим меня.
8 ноября, вечер
Я несколько приободрился. Махинация как будто бы идет как надо. Надеюсь на то, что Мак нафантазировал об этом флотском. Во всяком случае, ни одного корабля нигде не видать, и как раз к полуночи мы должны оказаться у Тессела.
Завтра, в это самое время я избавлюсь от жуткой напряженности и тревоги, и ко мне вернутся письма, если только германцы окажутся честными со мной. Кроме того, я получу семьсот пятьдесят фунтов. Такими деньгами в наше время не пренебрегают!
Однако о том парне, который втравил меня в эту историю, я не забуду. Однажды я отыщу его. Ну а пока мне надлежит в точности исполнить задание и не засы́паться, иначе придется познакомиться с расстрельной командой, после чего любые компрометирующие письма будут мне безразличны.
9 ноября, раннее утро
Сдержав свое обещание, я проследил за тем, чтобы в наших иллюминаторах не было света, кроме трех, пара из которых располагается по обе стороны моей каюты. Еще я вставил синие целлулоидные круги в средний иллюминатор на каждой стороне.
Мы прибыли к Тесселскому маяку, оказавшись в семи милях от побережья, ровно в 23:45. Прозвонив в машину: «самый малый», я спустился вниз и, согласно инструкциям, занялся иллюминаторами. После этого оставалось только ждать.
В 24:25 нас окликнули на хорошем английском с какого-то корабля, появившегося со стороны суши.
– Танкер «Ганимед», следуем из Лондона в Гук, – ответил я. – Кто вы?
Я уже несколько взмок, так как было понятно, что только военный корабль мог бродить вокруг нас в полной темноте без огней; и хотя окликали нас на совершенном английском, можно было поклясться, что голос не принадлежал офицеру британского флота. В это мгновение я мечтал только о том, чтобы на нас не натолкнулся британский флотский разведчик. Можете представить себе мои чувства.
И тут, понимаете ли, до ушей моих донесся звук, после которого у меня отлегло от сердца: звук немецкой речи. И я понял (во всяком случае, ощутил практическую уверенность в том), что на нас наткнулась германская субмарина.
Сразу после этого окликнувший нас человек решительным тоном провозгласил:
– Подходим к борту. Смотрите, чтобы без фокусов. Иначе тут же взорвем вашу посудину!
Я ничего не ответил. Сказано было с таким истинно германским чувством, что в искренности намерения сомневаться не приходилось. Пожелание исходило от сердца.
Затем по левому борту раздался новый оклик на английском, на сей раз уже с явным немецким акцентом:
– Что за корабль?
– Танкер «Ганимед», следую из Лондона в Гук, – повторил я. – Что вам нужно?
– Вы – капитан Голт?
– Да, – ответил я. – В чем дело?
– Подходим к борту, капитан, – ответил голос. – И чтобы без шуток, иначе взорвем, не сходя с места!
– Какая милая компания! – сказал я себе. – Обоим нужно непременно взорвать нас! Вежливость не присутствует в перечне дополнительных услуг, предоставляемых этими прогулочными судами!
– Это ты, «Кэтти»? – прозвучал первый голос, донесшийся из субмарины, расположившейся по нашему правому борту. Сказано было по-немецки. Затем последовало негромкое пояснение каким-то коллегам. – Это «Кэтти», S24. Пусть ждет. Мы первыми подошли к борту.
Услышав его слова, я невольно вздрогнул, так как прекрасно знал, что субмарины класса «S» представляют собой новые тысячадвухсоттонные океанские подводные лодки, недавно построенные в Германии для охоты за нашими торговыми судами, чтобы англичане потуже затянули пояса.
Затем одновременно по правому и левому борту прозвучали новые голоса, также на английском, но уже с существенной германской примесью.
– Чей это дас шип? – выпалил один из тех, что справа.
– Дайте мне зе имя этого корабля! – прогремело по левому борту, уже заметно ближе.