Mark X, о которой, как я слышал, враги говорили возле рубки. В конце концов, они могли решить использовать ее против нас, и я бы сказал, что, на мой вкус, взрывов было для сегодня достаточно.
Еще я считал, что нам не худо бы посмотреть по сторонам, прежде чем открывать левую дверь. После моей небольшой вылазки было более чем вероятно, что к ней приставили караул, и я решил проверить свои подозрения, для чего начал открывать крышку одного из задних иллюминаторов.
Сделать это тихо оказалось почти невозможно, ибо крепежный винт скрипел и визжал, как расстающаяся с душой свинья. Однако я вспомнил, что в одном из ящиков завалялась масленка, и извлек ее. Внутри, как я и надеялся, еще осталось какое-то количество масла, которым я умастил чертов винт так, что он, наконец, перестал скрипеть. И полминуты спустя я без единого звука откинул стальную крышку.
Стражу нашу оказалось нетрудно засечь по огонькам сигар; их оказалось даже два, однако, обрабатывая скрипучий винт и открывая крышку иллюминатора, я узнал запах собственных сигар! Вот это уже невероятное хамство! Похоже, что каждый немец – природный пират! И я подумал, что если хочу, чтобы у меня осталась хотя бы одна сигара, нужно поторопиться.
Для начала я смазал маслом петли левой двери, чтобы вели себя потише, a после этого открыл одну из крышек по правой стороне рубки, подвергнув ее предварительно подобной же обработке. Затем я объяснил свой замысел обоим своим помощникам. Мистеру Элти, первому помощнику, надлежало стоять возле открытого иллюминатора с правой стороны рубки, a мистер Трасс был обязан следить за правой дверью. Мистеру Элти предстояло по моему слову стрелять из револьвера в открытый иллюминатор, отчего немцы-караульщики должны были со всей поспешностью броситься на ту сторону рубки. Тем временем мистер Трасс должен был открыть правую дверь, и всем нам надлежало самым осторожным образом выйти на палубу, закрыть за собой дверь и, взобравшись на крышу рулевой рубки, залечь там, приглядывая за ходом событий. Германцы должны были оставаться уверенными в том, что мы по-прежнему находимся в штурманской рубке, и я полагал, что внимательное наблюдение за ней доставит им уйму удовольствия. Ну, а если они все-таки решат воспользоваться второй канистрой с Mark X, чтобы ворваться внутрь рубки, мы сможем нанести им изрядный ущерб, прежде чем они обнаружат источник шума. Откровенно говоря, я чувствовал, что если они попытаются произвести второй взрыв, мне придется стрелять так, чтобы им мало не показалось.
Итак, замысел наш был осуществлен превосходно. Первый помощник занял место возле открытого иллюминатора, и при первом же револьверном выстреле огоньки сигар сорвались с места, чтобы установить, где и зачем пальба. Ну а мы беспрепятственно просочились в открытую левую дверь, закрыли ее и через тридцать секунд уже лежали втроем на крыше ходовой рубки, не поставив никого в известность о своем перемещении.
Через пятнадцать минут я понял, что догадка моя снова оправдалась: эти проклятые гады действительно решили пустить в ход свою вторую канистру с Mark X. Мы вовремя заметили это намерение и совместным залпом, должно быть, изрешетили диверсантам ноги. Действительно, за какие-то пять секунд или даже быстрее, все они ударились в великое бегство, так как просто не понимали, кто и как причиняет им это воздаяние, весьма, кстати, болезненное. С воплями они бежали, ковыляли и уползали во тьме! И еще до того, как все они должным образом ретировались, я спрыгнул с крыши ходовой рубки и выбросил канистру взрывчатки за борт, так как полагал, что штурманская рубка еще может понадобиться мне.
– А теперь, – распорядился я, – возвращаемся в наш уютный маленький домик. Теперь, когда мы избавились от этой взрывчатки, новых пакостей от них ждать не стоит, а я хочу хотя бы вздремнуть.
На следующий день произошла уйма всяких событий. Сон наш, как я и предполагал, никто более не нарушил, ибо немцы и так достаточно схлопотали от нас, как я, собственно и рассчитывал… Потери их были огромны, в чем я убедился, при первой возможности обозрев палубы после пробуждения.
Потом я познакомился с заготовленным, как они предполагали, сюрпризом для меня: посмотрев на контрольный компас, я понял, что ночью они развернули корабль в обратную сторону, и он уверенно, но не быстро, на половине хода, направляется в Америку. Тут я понял, что пора ковать железо, – сейчас или никогда, – и связался по телефону с мистером Виннером и машинным отделением.
– Останавливайте машину, мистер Виннер, – приказал я, – и что бы ни случилось, не пускайте ее в ход до моего распоряжения, понятно? Бедолаги повернули корабль носом к старым добрым Штатам, однако если они надеются на бесплатное путешествие домой после учиненных ими безобразий и бесчинств, то жестоко ошибаются. Наверное, они недостаточно хорошо знакомы со мной, так, мистер Виннер?
Он только хохотнул в трубку:
– Похоже, они уже кое-что заподозрили, капитан, но всю правду, вне сомнения, узнают до возвращения на американские берега. Так что останавливаю машину до следующего вашего распоряжения.
– Именно так, – согласился я. – Однако приглядывайте за шквалами. И еще: если они будут напирать на вас, и вам придется прибегнуть к помощи пара, – не увечьте, хорошо? Просто дайте возможность встряхнуться, не более того. Второй раз они к вам не полезут. Я еще не встречал человека, готового дважды пойти против струи пара!
– И я тоже, капитан, – ответил Виннер. – Но берусь за дело.
– Хорошо! – сказал я и повесил трубку.
Минуту спустя винт перестал вращаться. Через десять минут германская делегация проследовала к потолочному люку машинного отделения и начала переговоры, очень скоро превратившиеся в угрозы, и, наконец, во всякую суету вокруг потолочного люка, под которым командовал мистер Виннер.
Звуки стрельбы, наконец, приняли серьезный характер, и я уже подумывал выйти наружу и чем-то помочь, когда услышал рев паровой струи.
– Виннер решил попарить гостей, – с бодрой улыбкой произнес мистер Трасс. – Парная баня их успокоит. Они не захотят повторения сеанса!
Так и случилось. Более того, германцы окончательно утихомирились, и на несколько часов на корабле воцарилась истинно кладбищенская тишина.
Примерно к четырем часам дня наши противники пришли в отчаяние. Думается, кое-кому из них был безотлагательно необходим визит к врачу, так что они отправили ко мне на переговоры человека с белым флагом.
Он постучал в левую дверь и сквозь полудюймовый лист доброй стали объяснил цель своего прихода.
Осмотрев через разные иллюминаторы все палубы, мы открыли дверь, впустили его, а потом приступили к деловому разговору. Он хотел, чтобы я запустил машины, на что я резонно ответил, что в данный момент нос корабля обращен точно в сторону, противоположную его курсу. Последовало продолжение беседы, и я, наконец, втолковал этому типу, что именно думаю обо всех них. Я объяснил, что готов оставаться на месте до тех пор, пока все они не перемрут от гангрены, – если только они не оплатят обратный проезд, а также не внесут пять тысяч долларов на покрытие ущерба, нанесенного имуществу корабля, и еще десять тысяч – на компенсацию морального ущерба инженерам, моим помощникам и мне самому.
Сказать по правде, он воспринял новость настолько бурно, что я уже даже забеспокоился о том, что у них может не оказаться при себе столько денег, однако решил придерживаться назначенной цены. Дело в том, что я практически был уверен, что у них найдется больше, чем те пять тысяч, которые они мне предлагали, чтобы иметь возможность купить мою грешную душу за большую цену, если я проявлю желание продать ее. По чести сказать, думаю, что этим невинным младенцам даже не приходило в голову, что отнюдь не вся присутствующая в мире нравственность помечена клеймом «made in Germany». Словом, я отослал его обратно к ватаге и велел не возвращаться без денег.
Вернулся он через час с аккуратной пачкой, содержавшей всю требуемую сумму; пересчитав банкноты, я немедленно позвонил вниз мистеру Виннеру и распорядился дать полный вперед.
После этого я отослал немца и отправил на мостик мистера Трасса, а сам с мистером Элти засел в штурманской рубке караулить эту кучу долларов, ибо ни один из моих драгоценнейших пассажиров не был достоин доверия ни на цент.
В ту ночь каждые четыре часа мои помощники сменяли друг друга, и одну вахту я чисто проспал в штурманской рубке. Потом я укрепил поломанную дверь и запер левую. На мой вкус на борту корабля оставалось слишком много вооруженных чужаков. Тем не менее, ночь прошла тихо, хотя оба моих офицера признавались, что на их взгляд в воздухе, как говорится, пахнет порохом, да и мною самим владело такое же чувство.
Ближе к полудню мы заметили землю, и через два часа я приказал остановить машины: мы находились в полумиле от берега, примерно в десяти милях к северу от Балтимора.
Далее я послал своим пассажирам весть о том, что не намереваюсь подходить ближе, но если они желают сойти на берег, то должны приобрести у меня шлюпку, ибо я не могу отправить с ними на пустынное побережье ни одного из своих матросов, а тем более – офицеров. Я был с ними совершенно откровенен в этом вопросе, и через второго помощника объяснил им, что не могу поступить иначе, а раз некому будет вернуть шлюпку на корабль, то они должны заплатить за нее.
Возможно я назначил за шлюпку слишком высокую цену, ибо, в конце концов, корабельная спасательная шлюпка тысячи долларов не стоит. Готов согласиться с вами в том, что таковую нетрудно купить дешевле, чем за двести пятьдесят долларов, однако эта цена не учитывает тот нравственный ущерб, который я претерпел при предпринятой ими попытке похищения одной из моих шлюпок и спуска ее на воду.
Впрочем, для того, чтобы в открытом море снять с опор и спустить на воду шлюпку с борта покачивающегося на волне корабля, нужно определенное техническое умение! И когда это пытаются проделать люди сухопутные, тем более под огнем двух «кольтов» и четырех револьверов, зрелище приобретает комический характер, как они, в конечном счете, и установили. Ибо оба моих помощника и я сам еще раз отступили в нашу крепость в штурманской рубке, из которой открывается вид на весь корабль, от носа до кормы. Кроме того, мне удалось несколько удивительно точных попаданий.