Я подошел к Фуфырю и тихо сказал:
– Напиши маляву Витальке. Я передам.
– А чего писать-то? – Какие же они тупые! Хапнуть и убежать ума хватает. Но не больше. И я продиктовал:
– «Меня взяли копы. Шухер в музее остыл. Картины исчезли. Пацана, что тебя сдал, я вычислил. Завтра утром будет в сторожке на бывшей пристани. Он знает, где картины».
Я взял у него записку, прочитал. Все правильно, кроме грамматики. Ну и почерк еще тот…
– С меня фуфырь, – с благодарностью в голосе произнес… Фуфырь.
Почти тут же из музея вышли Алешка и Стяпанов.
Участковый, увидев меня, напомнил про домашний арест. И стал дожидаться полицейскую машину. Алешка вприпрыжку, беззаботно поскакал домой. А я остался решать непростую задачу: как же мне передать записку Виталику? Из рук в руки, минуя графского дворянина. Ведь Виталик-то знал меня…
На мое счастье, устало возвращался от своих березовых этюдов молодой художник Истомин. И я все ему рассказал. Ну… почти все. Он взял записку и с сомнением спросил:
– От Шерлока Холмса не попадет?
– Вам не попадет, – уверил я. – И вы же не хотите, чтобы его дети подверглись опасности.
Мы вместе дошли до Лесной, я притормозил, а Истомин направился к терему дачника. И скоро вернулся. И вот что рассказал.
– Все путем, Дим. Дачник сначала уперся, мол, никого у меня в доме, кроме меня самого, нет, а потом не устоял. Позвал вашего Виталика. Мне показалось, что он еще не научился читать. Или уже разучился. Он, Дим, долго шевелил губами, а потом сказал: «Что за хрень?», и прочитал вслух: «Продается коза. Четырехлетка. Комолая. Ведерница. Звать Лизка». Хорошо я догадался посоветовать ему перевернуть листок – я было и сам чуть не подумал, что это шифровка.
– Он еще что-нибудь сказал?
– Сказал. Скомкал записку и сказал: «Ну они у меня попляшут!»
Как козлы на веревочке.
– Я вам помог? – спросил Истомин.
– А то! Спасибо.
– Картины-то не нашлись?
– Нашлись. Только я не знаю, где они.
Истомин вытаращил свои глаза, вздохнул и, вскинув на плечо этюдник, пошел по своим делам.
А я – по своим, под домашний арест. И по дороге знаете о чем думал? Я думал о том, что стоит хоть чуть-чуть изменить своей совести, то уже с кривой дорожки не свернешь. Вот этот дворянский дачник – сначала покупал то, что другие украли, а теперь скрывает в своем доме преступника. На такого человека надеяться нельзя.
А дома – сюрприз!
– Дим, – виновато понурился Алешка. Я его никогда за все десять лет общения таким не видел, – я натворил…
Я молчал, ждал в страхе – в чем он сейчас признается? И не знаю, кому было трудней.
– Я папин бинокль потерял.
Неслабо! Я не думаю, что Алешке от папы здорово бы досталось. Я думаю о том, каково будет папе и каково сейчас Алешке.
– Где? – теплилась надежда разыскать.
– На заборе. У тети Зины.
– Пошли поищем.
– Уже искал. Сто раз.
Мало того, что сам бинокль классный, так он еще и подарок папе от благодарных немецких полицейских. Хотя мне больше было жалко Алешку, чем бинокль.
Мы все-таки пошли к его наблюдательному пункту. Это был забор тети Зины, но не с горшками и шляпами, а задний, который огораживал ее садик от заброшенного поля. Отсюда, оказывается, Алешка вел наблюдение за боярским теремом.
– Вот здесь я, Дим, подглядывал, и вдруг на улице какой-то шум и голоса. Я бинокль вот сюда повесил и на минутку слинял. Вернулся – а его уже нет.
Про минутку врет, конечно.
– И никого рядом не видел?
– Никого! Я туда сбегал, сюда промчался – нет.
– Попадет, – вздохнул я с сочувствием. И предложил: – Скажем, что я его потерял.
Алешка покачал головой.
– Мне папу жалко, – тоже вздохнул.
– А попу тебе не жалко?
– Попа никуда не денется, а вот бинокль…
– Эй, Оболенские! – Это вышла на крыльцо тетя Зина – в украинской кофте и с венком из васильков на голове. – Вы что там делаете? Идите лучше чай пить. С конфетами. Мне целую коробку из Италии один кабальеро прислал.
А что вы такие невеселые? – спросила она, когда мы сели за чайный столик. – Не журитесь, хлопцы. А то дивчины любить не станут.
– Мы не журимся, – сказал Алешка, отправляя в рот конфету, – мы папин бинокль потеряли.
– Беда. – Тетя Зина покачала головой, и один цветочек из венка упал ей в чашку. – Но я верю в чудеса. Найдется ваш бинокль.
Что-то в ее словах было такое, что Алешка вскинул голову с надеждой:
– Правда, что ль?
– Точно! Я, хлопцы, столько в жизни всего теряла и столько всего находила! – Она прижала ладони к щекам. – И не журюсь!
Да, количество тети Зины переходит явно в отличное качество.
– Вот попомните мои слова. – Тетя Зина перегнулась к нам через столик. – Как только ваши родители приедут, так сразу ваш бинокль найдется. Хотите, я вам спою?
– Лучше сыграйте, – сказал Алешка.
Мы вернулись к себе, забрались на верхнюю палубу. Без бинокля она уже не была капитанским мостиком – пустой футляр на стене однозначно это подчеркивал. Но почему-то не унывали.
– А давай конфеты доедим! – сказал Алешка. – Все равно их там две штуки всего.
Он раскрыл нашу красивую коробку и посмотрел на меня:
– Твоя работа?
– Я не брал, – сказал я торопливо.
– И не клал? – Алешка протянул мне коробку – она была полна почти доверху. – Это как?
– Домовой?
– Это Славский подбросил. Это нам с тобой взятка, чтобы мы его пожалели. Давай не будем есть, – Алешка сунул в рот конфету, – вдруг они отравлены?!
Я тоже взял конфету – погибать, так вместе. Пожевал, проглотил, прислушался к внутреннему голосу – признаков отравления не ощутил. Но вот признак того, что совсем недавно я уже такую конфету глотал, несомненно присутствовал.
– Как тебе? – спросил я Алешку.
– Нормалек. Но здорово надоело. Надо подышать немного под березами.
Когда я спустился вниз, Алешка сидел на крылечке и лениво бросал нашим собакам пустую пластиковую бутылку из-под воды. Грей и Грета лениво догоняли ее и без особого куража клали «апорт» Лешке под ноги. Все трое время от времени заразительно зевали. Я присел рядом и тоже зевнул. Но не от жары, а на нервной почве.
– Записку передал? – спросил Алешка.
– Вручил. В собственные руки. – Я почувствовал усталость. То ли от жары, то ли от напряжения. – С помощью студента Истомина. Виталик созрел. Вот-вот лопнет.
Алешка вдруг так забористо зевнул, да с таким взвизгом и лязгом зубов, что наши собаки подскочили от зависти.
– Пошли, Дим! – Алешка вскочил, поддернул молнию на шортах. – Ты думаешь, что я все это время с удочкой просидел? Или обдуванчики на салат собирал? Я, Дим, почти все уже сделал!
– И что ты сделал? Самолет построил?
– Куда нам два самолета? – удивился Алешка. Напомню, что один самолет он уже построил, в прежние годы. И даже на нем полетал. Один раз. Недолго. Полминуты. – Пошли, я тебе одну вещь покажу. В глубине рощи.
Поскольку оперов с велосипедом и коляской мы уже давно на своем горизонте не наблюдали, то без всяких проблем углубились в березовую рощу. Зачем? Сейчас узнаю – Алешка больше любит показывать, чем рассказывать.
Пока мы молча брели меж березок, я с грустью заметил, что листва на них уже не такая свежезеленая, как в начале лета, что трава под ногами не шелковистая, а уже немного шуршит, и всякие цветочки склоняют свои разноцветные головки, будто засыпают. И птицы уже не так задорно щебечут, и небо уже не такое синее, а облака на нем уже не такие белые.
Алешка, наверное, почувствовал то же самое.
– Скоро осень, Дим, – сказал он. – Опять школа начнется. Ты рад?
А то! Еще как! Прямо щас лопну от радости!
– Ты, Дим, счастливый. – Алешка вздыхает. – Тебе только один год остается в школу ходить. А мне… еще сто лет.
– По десять лет в каждом классе собираешься сидеть? До пенсии?
– А что? Зато знаешь каким умным в старости буду! Как дед Строганов.
Вот это уж совсем ни к чему.
Мы вышли на край рощи. Это место называлось Сторожкой. Никакой сторожки тут давным-давно уже не было. Просто когда-то на месте болота было озеро. А на берегу – лодочная станция. И была будочка, где лодочник держал весла и пробковые спасательные круги. Озеро постепенно заглохло, потому что за ним не ухаживали, заросло осокой и всякой трясиной, а сторожка развалилась – остались только некоторые бревна сруба. Местные ребятишки сделали на ними навес из веток и собирались здесь по вечерам. Вот и вся Сторожка.
Впереди зашуршали под ветром камыши. Они дружно клонились то в одну, то в другую сторону, кивали друг другу своими коричневыми гусарскими султанами.
Я давно здесь не бывал: не нравилось мне это место. Особенно та коварная изумрудная поляночка. Которая скрывала мрачное болото и манила побродить по свежей густой травке. Бархатистой такой.
Не знаю, утонул ли кто-нибудь из людей в этом болоте, но козу Пантюхиных пришлось спасать. Вообще-то она вредная коза. Драчливая, упрямая, с противным голосом – будто крышка кипящего чайника дребезжит. Но очень красивая – белоснежная. Соблазнилась веселой травкой и вбухалась по самую шейку. Хорошо, что дед Сороко из Пеньков, как бравый ковбой, сумел накинуть, как лассо, веревку ей на рога. Козу вытащили. Из белоснежной она стала черномазой. Попыталась отряхнуться, мекнула и поддала деду Сороко рогами в благодарность.
Пантюхины три раза мыли ее разными шампунями. Отмыть – отмыли, но от едкого болотного запаха так и не избавили. Была она Злючкой, а стала Вонючкой…
Мы подошли к самой стеночке камышей. Мне показалось, что к этой зловредной полянке проложилась среди зарослей довольно заметная тропочка.
– Тут кто-то ходил, что ли? – Мне стало неуютно. Туда дошел, а обратно не вернулся?
– Это я ходил, – безмятежно признался Алешка. – Тропку прокладывал.
– Тебе это надо? – Я так испугался за него, что даже разозлился.
– Еще как! – сказал Алешка с радостью. – Засада в западне. С приманкой.