— Ира, корми мужа!
— Нас со Светой в лес не возьмешь? — сказал Андрей.
— А что? Давайте, завтра выходной, — Фонарев и не сдерживал радость.
Он поглядел на сына, сын на него; похоже, оба удивились, что так давно не смотрели друг другу в глаза.
Чудный вечер был. Андрей попросил не трогать грибы до прихода Светы, пусть полюбуется. Сам вызвался раздобыть проволоку. Увидев грибы, потрогав, подержав каждый в руках, перемолвившись с ними, словно это цветы, куклы или дети, невестка изъявила желание чистить или «что там с ними нужно делать», и вместе с Ирой они скоблили, резали — готовили для сушки. «Ирина Ивановна, смотрите, у меня опять чистенький, как масло! Виктория Михайловна, а этот будем резать или целиком? Давайте целиком…» — слышал Фонарев, и на душе был праздник от домашнего мира и лада, которые увенчали этот необыкновенный день. Он бродил по квартире, присаживался, вставал, курил, осторожно, чтобы не нарушить ненароком идиллию, заглядывал в кухню, где сын уже нанизывал куски на проволочные шампуры, которые теща закладывала в духовку. В квартире пахло грибами, по вкусу пряный запах не уступал любимому: сжигаемых сухих листьев.
Когда улеглись, Фонареву захотелось обнять Иру, быть молодым, жадным, неугомонным. Он не сразу решился, будто собирался сделать что-то уже неуместное, глупое, лишнее, нарушить — вот дожили — нажитое с годами право оставлять друг друга в покое. Осторожно протянул руку, жена сразу отозвалась — ждала?
В половине шестого он постучал в маленькую комнату. Поставил чайник, снова постучал. Окатился холодной водой и еще постучал, посильнее.
— Чего? — Андрей пришлепал к двери.
— Встаете?
— А?..
— В лес едете?
— А… Не, пап, поспим… — зашлепал обратно.
В этот день и в дни последующие он доезжал до Семеновки и с корзиной из виноградной лозы через деревню — только не по Земляничной улице, а по параллельной, Луговой — шел на заветное место. Боровиков было много, не «косой коси», а как раз столько, чтобы не наскучить человеку, длить его радость — теперь уже спокойную, без плясок и воплей. Скоро привык к этой милости, уже не сомневался, что так все и должно быть, раньше или позже что-то такое даже обязательно должно было случиться, и, когда приходилось искать минут пятнадцать или двадцать, не паниковал, не злился: был уверен, что осечка временная.
В эти дни он пребывал в полной гармонии — как с миром в целом, так и с отдельными его частями. Не было претензий к будущему, не было наивной мысли сожалеть о чем-то прошлом, несбывшемся, и потому он сполна наслаждался лесной благодатью, звуками, тишиной, теплом и дождями. И стало казаться, дело вовсе не в корзине, которая наполнялась, тяжелела, и опустей вдруг лес, это чувство уже не исчезнет, никогда его не покинет. Впервые Фонарев не стеснялся своей беззаботности, как будто сделал все, что ему полагалось, а уж как сделал — не ему судить, и, кроме тех, свадебных и прибалтийских, не было долгов, и не было просьб и пожеланий; и почудилось: приди вдруг смерть, он шагнет в непостижимость так же беззвучно, спокойно, как шагал сейчас по мху и вереску.
Знакомым маршрутом на ремне он волок корзину к поезду, не подозревая, что тянет вес в общем-то ему непосильный, — мобилизовались какие-то скрытые, доселе никак не проявляющиеся резервы. Однажды, когда электричка уже скользила мимо платформы, он оступился, чуть не упал, грибы рассыпались, часть отвалившихся шляпок даже скатилась вниз; пришлось собирать и ехать на следующей, через час пятьдесят.
Увидав его корзину, люди замирали, улыбались, пугались, останавливались, некоторые старухи крестились, дети отставали от мам; люди сразу что-то вспоминали, строили планы, вздыхали, кое-кто отваживался с Фонаревым заговорить, и все глядели — на него, на грибы, пытаясь как-то связать эти два явления, не прибегая к помощи чуда.
Обрабатывали с Викторией Михайловной, один вечер помогала Ира.
Доставив четвертую партию — сто двенадцать штук, опустив за порогом корзину, чувствуя, что уже не в силах донести ее до кухни, он догадался, понял: что-то произошло, даже сквозь грибной дух, видимо уже навсегда пропитавший жилье, он почуял: был скандал. Лицо тещи, пришедшей на кухню за валокордином, но-шпой и термосом, подтвердило: Ира и Света. В их тяжбы Виктория Михайловна не вмешивалась, просто, запасшись лекарствами, термосом и сухарями, запиралась в своей комнате и оттуда не выходила, как правило; и на следующий вечер тоже. У Андрея играла музыка — негромко, утешительно. Ира вязала, подключив энергию обиды к спицам, и казалось, кусок носка и был тем, что она недоговорила, недокричала невестке.
Жена не подняла головы, Фонарев знал: лучше не трогать, ничего хорошего не услышишь. Все же постоял в дверях и пошел обратно — переодеваться, мыться, выуживать лосиных блох, ужинать и разбираться с грибами. Чем он мог им помочь? Что он мог сказать? Одна хотела бы жить отдельно, и другая хотела бы жить отдельно, и эти перебранки нужны, чтобы показать, кто сильнее этого хочет и больше заслуживает и у кого меньше терпения ждать.
Он провозился до глубокой ночи. Приходил Андрей — ставил чайник, относил Свете еду, сказал: «Привет». Ира заглянула уже в халате, ей очень хотелось договорить — подвернулся Фонарев.
— Я тебя прошу, хватит, ну хватит нам грибов!! — В голосе мамино железо, уже чистое, без примесей.
Виктория Михайловна была другого мнения. Утром, складывая готовый ценный продукт в синюю наволочку, нацепляя пухлую наволочку на безмен, она успокоила:
— Иру, что ли, не знаешь… Вчера сказала, сегодня забыла. Езжай. Год хоть и не грибной, но в таких местах, как Симакино… Да и деньков-то тебе осталось…
Вечером, подъезжая в поезде к городу, он принял решение домой грибы не везти: может кончиться истерикой, Ира под горячую руку возьмет да и выкинет все, в придачу и наволочку, и колпаки, — он представил, как легко, бесшумно проскальзывают они в унитаз. Мишка с Ольгой были в Юрмале, а то отвез бы им.
Он притащился в зал ожидания, сел, аккуратно поставил корзину между ног, прикрыл газетой. Была половина девятого, скоротать предстояло часа три. Рядом освободилось место; он переставил корзину на скамью, подложил свою вязаную шапочку с помпоном, примерился щекой — нормально, взглянул, не примялись ли грибы, снова прилег, немного поерзал, уснул.
Проснулся в начале двенадцатого, приладил поудобнее ремень и, не торопясь, чтобы подрастянуть час езды, поволок корзину в метро.
Его расчет оправдался. У Иры и Виктории Михайловны было темно, только у Андрея горел ночник. Он решил нигде не зажигать свет, осторожно снял обувь, в носках прошел на кухню, вставив бумажный пыж, плотно прикрыл дверь, включил духовку, расстелил на полу газету и придвинул ее поближе к короткому красноватому свету домашнего очага, расставил корзину, миски, приготовил шампуры, после чего сел по-турецки и принялся за грибы.
Эдуард ДворкинФОКУСЫ ФЕДОСЕЕВА
Как написать юмористическую книжку?
Нужно поработать.
Учителем в школе, техническим переводчиком, корреспондентом в многотиражке, вахтером, тренером по шахматам, литконсультантом молодежной газеты.
В этом случае получится книжка под названием «Фокусы Федосеева»
Рассказ № 59
Вельяминов позавтракал спаржей, почистил кожаную шляпу гуталином и вышел, спокойный и радостный, на свежевымытую майскую улицу под голубое, как глаза любимой, небо навстречу ласкающим объятиям солнца.
Бодрые и умные люди стояли в пункт приема стеклотары, все они уважали друг друга, и им было хорошо. У Вельяминова не было стеклотары, но стройная девушка протянула ему бутылку из-под шампанского, а пожилой мужчина — трехлитровую банку из-под томатного сока, и Вельяминов постоял с ними, помолчал, а потом пошел дальше и еще долго-долго оглядывался, и вся очередь махала ему вслед.
А навстречу Вельяминову шли другие люди, и все они были влюблены.
Шел влюбленный в небо старик Коновальцев.
Шел юноша, влюбленный в Таля (нес комплект шахмат и жертвовал прохожим тяжелые и легкие фигуры), и девушка, влюбленная в Даля (пела песенку из кинофильма «Старая-старая сказка»).
Шли влюбленные друг в друга мужчина и женщина. Они любили так сильно, что каждый месяц ходили в ЗАГС, и каждый месяц был у них медовый.
Шел академик Брусчатников, человек, влюбленный в традиционные методы обработки дерева.
Шли матросы с «Варфоломея Пилигрима», влюбленные в аппаратуру и процентовку.
Шли девушки из общежития Института культуры, влюбленные в клевые фишки.
Шел иностранец, влюбленный в статус-кво.
Вельяминов сел на скамейку, и к нему подошли солдаты и старшины, генералы и адмиралы, школьники, учащиеся ПТУ, служащие, пенсионеры и молодые матери с грудными на руках.
Они сели рядом, и все вытащили Аксакова, а кому не хватило — Максакова, и стали читать друг другу, а кто-то уже подобрал музыку и принес инструменты, и скоро вдохновенная песня полилась по микрорайону.
А Вельяминов тем временем поднялся — ему нужно было спешить на автобус, который никогда не делал остановок, но по дороге он успел погладить всех голубей и насыпать крошек всем кошкам и собакам, успел зайти в школу и поставить пятерки всем учителям, а детям увеличить зарплату, он успел зайти в поликлинику и выдать бюллетени всем врачам, а больным он говорил хорошие слова, и все они выздоравливали.
Спал в ту ночь он великолепно, и снилась ему ушанка из лебедя.
Кормушка
Когда Светлана была маленькая, она упросила отца смастерить кормушку для птиц. Девочка насыпала в нее хлебные крошки и часами смотрела, как питаются воробьи, голуби, синицы и другие пернатые друзья.
С тех пор прошло достаточно лет; Светлана выросла, переехала в город и поступила на фабрику. Ей предоставили комнату на первом этаже, где после работы девушка убиралась по хозяйству, вязала или сидела с раскрытой книжкой у окна и смотрела на улицу.