Последнее время она ходила на фабрику во вторую смену — в том была производственная необходимость — и глядеть на улицу начинала уже с утра.
Район, где она жила, был окраинный, и на улице ничего интересного не происходило: проезжали машины, прямо под окном проходили одинокие прохожие, трудяга-ветер выискивал первые подсохшие листья и гнал их по растрескавшемуся за лето асфальту.
В один из таких, похожих друг на друга, как детали на сборочном конвейере, дней, Светлана, позавтракав, решила не выбрасывать, как обычно, оставшиеся хлебные крошки, а, как в детстве, предложить их птицам.
Она раскрыла окно, положила на широкий карниз подвернувшуюся плоскую дощечку и ссыпала корм туда. Потом уселась поудобнее, так чтобы ее не было видно с улицы, раскрыла книгу и принялась ждать.
Птиц почему-то не было, зато на улице появились служащие: в учреждениях начался обеденный перерыв.
Светлана смотрела, как они длинной цепочкой выстраиваются в единственную в микрорайоне пирожковую, где пирожки всегда черствые и невкусные, и терпеливо и безропотно ждут своей очереди.
«Последние небось до конца обеда так и не успеют», — подумалось девушке.
Она решительно встала и подошла к холодильнику. Из имевшихся припасов получилось с десяток бутербродов. Светлана осторожно приоткрыла окно, смахнула с кормушки крошки, выложила бутерброды на чистую салфетку и быстро спряталась за занавеску.
Прошло несколько минут. Служащие заметили корм, некоторые из них, проходя мимо, замедляли шаги и внимательно разглядывали аккуратно разложенную еду. Бутербродов, однако, никто не брал.
На следующий день Светлана нарезала бутерброды заблаговременно и разложила их за окном еще до начала обеденного перерыва. Основная масса служащих, как и накануне, прошла мимо, но некоторые уже останавливались и норовили подойти поближе.
В основном это были мужчины разного возраста.
«Ну что же вы! — нетерпеливо подумала Светлана, — ешьте, для вас приготовлено!»
Словно услышав призыв, молодой человек в очках и с бородкой, стоявший чуть ближе других, выбросил вперед руку и ухватил бутерброд с вареной колбасой. Его примеру тотчас последовали все остальные. Похватав еду, служащие торопливо разошлись.
С тех пор они приходили регулярно. Освоившись, служащие уже не уносили больше еду с собой, а торопливо поглощали ее тут же на месте. Светлане нравилось смотреть, как они едят, как иногда даже ссорятся из-за лучших кусков и нетерпеливо отталкивают друг друга.
«Всухомятку кушают, — подумала как-то Светлана, — а у меня вон сколько супу осталось…»
Она выглянула из-за занавески и потянулась к шпингалетам. Испуганные едоки тут же разлетелись в разные стороны.
Не успели скрыться только двое: молодой человек в очках, тот, который первым когда-то взял бутерброд, и плотный низкорослый мужчина лет пятидесяти. Они тянули каждый к себе бутерброд с ветчиной и поэтому замешкались.
Светлана тактично сделала вид, будто ничего не заметила.
— Добрый день, — сказала она, — не хотите ли пройти в дом? Я как раз собралась обедать… Суп с фрикадельками, говяжьи котлеты и компот из сухофруктов.
Соперники дружно сглотнули.
— Не смущайтесь, — продолжила Светлана, — можно прямо в окно — здесь низко.
Пожилой мужчина окинул Светлану долгим взглядом, нахмурился и быстрыми шагами пошел прочь. Молодой хихикнул и полез в окно.
— Спасибо за приглашение, Михалёвкин.
Он протянул Светлане руку, и они сели за стол.
С того дня Михалёвкин не пропускал ни единого обеда. В то время как все остальные служащие давились на улице бутербродами, Михалёвкин с большим удовольствием ел бульон с пирожком, курицу или индейку, запеченную в духовке.
Если оставалось время, он брал Светлану за руку и пристально глядел ей в глаза, отчего девушка смущалась и краснела. Однажды Михалёвкин даже попытался ее обнять, но вовремя глянул на часы и жаворонком выпорхнул на улицу: время обеденного перерыва заканчивалось.
Он пришел в воскресенье, принес бутылку водки и предложил Светлане отношения легкие, простые, беззаботные и не скрепленные никакими взаимными обязательствами и ненужными формальностями.
Светлана подождала, пока Михалёвкин допьет и доест, и молча показала на дверь. Когда он ушел, девушка зарылась лицом в подушку и долго лежала в этом неудобном положении.
Больше Михалёвкина в дом она не пускала.
И тогда появился тот, второй — Тучин. Во время обеда раздался осторожный звонок, и он появился на пороге с большой коробкой.
— Здравствуйте, — сказал он, — вы меня когда-то приглашали.
Девушка посторонилась, Тучин прошел в комнату, поставил торт на стол, пригладил у зеркала остатки волос.
За едой он вел себя скромно и уважительно, и Светлана пригласила его приходить еще.
Появляясь к обеду, Тучин приносил недорогие подарки, подробно и обстоятельно беседовал о погоде.
А однажды Тучин пришел в воскресенье. Он принес полную сетку продуктов и бутылку красного вина.
Светлана приготовилась.
Тучин вытащил большой клетчатый платок, промокнул вспотевшую голову, высморкался.
Светлана ждала.
— Я того… — сказал Тучин, — хоть и не молодой, зато надежный, не то что некоторые. И тебя, Светлана, уважаю. Так что — давай распишемся!
Светлана подождала, пока Тучин поест, выпила с ним вина и согласилась.
Свою комнату Тучин сдал, а сам поселился у Светланы, в двух шагах от работы. Теперь каждый день он обедает дома. Светлана варит его любимый борщ, на второе Тучин любит макароны по-флотски.
Бутерброды для служащих Светлана больше не делает: Тучин запретил. Все бутерброды Тучин съедает сам за ужином, неподвижно, по-совиному сидя за столом и глядя в определенную, известную ему одному, точку на обоях.
Служащие, собиравшиеся раньше под окном шумной стайкой, не видя больше угощения, постепенно приходить перестали и теперь по дороге в пирожковую даже не смотрят на знакомое окно.
И только один из них нет-нет да и заглянет внутрь сквозь неплотно висящие занавески. Это — Михалёвкин.
В такие моменты Света выбегает из комнаты, а Тучин бросает ложку и грозит Михалёвкину кулаком.
Тот виновато втягивает голову и торопливо проходит.
— Что — съел?!! — кричит ему в форточку Тучин и оглушительно хохочет.
Мелодия
Бывает, что привяжется какой-нибудь навязчивый мотивчик, пошленькая какая-нибудь песенка и по нескольку дней не отпускает, пока не замучает окончательно.
У Ирины было не так. Мелодия, которая ей слышалась, нисколько ее не раздражала, а, наоборот, стала необходимым и постоянным спутником жизни.
Начинал рояль. После нескольких мягких аккордов мелодично и чисто вступали скрипки, с ними перекликалась флейта, рыдал саксофон. Приятный баритон пел о чем-то сокровенном на непонятном Ирине языке.
Иногда Ирина подпевала ему, чаще слушала молча, предаваясь своим мыслям и ощущениям.
Когда приходил с работы муж, баритон замолкал, мелодия затихала и скоро пропадала совсем.
Муж Ирины работал на заводе наладчиком.
— Я наладил сегодня две машины, — рассказывал муж Ирине за обедом и принимался за газеты.
Муж уходил на завод, и мелодия возникала снова.
Ирина записалась на курсы иностранных языков, и скоро то, о чем она только догадывалась, открылось ей со всей очевидностью: баритон пел о любви.
— Любовь — это главное в жизни, нельзя нам без любви, — доверительно делился баритон с Ириной. Ирина слушала, вздыхала, кивала.
Она ехала куда-то в троллейбусе, мелодия была с ней, и вдруг звуки музыки стали стремительно нарастать, как будто бы кто-то повернул регулятор громкости.
Ирина ахнула и быстро повертела головой по сторонам.
Он стоял рядом и смотрел на нее. Да, это был он — Ирина почувствовала это тотчас же.
— Он! — гремел рояль.
— Он! — мощно вторили ему скрипки.
— Он! — гудела флейта.
— Он! — надрывался саксофон.
— Он, он, не сомневайся! — кричал Ирине баритон.
Они вышли вместе, долго гуляли по городу, смотрели друг на друга широко распахнутыми глазами.
— Любовь — это главное в жизни! — говорила Ирина Андрею, и в душе ее бушевала яростная симфония чувств.
— Да, да, конечно, — соглашался Андрей.
Он отдал Ирине запасной ключ от своей холостяцкой квартирки, и Ирина убрала ее до блеска. Когда Андрей приходил с работы, Ирина обнимала его за плечи и говорила:
— Ты — мой! Ты — единственный!
— Да, да, конечно! — соглашался Андрей.
Потом он усаживался у телевизора, смотрел футбол, слушал комментатора, а Ирина присаживалась рядом, смотрела на Андрея и плыла куда-то под аккомпанемент прекрасных звуков.
— Тебе, наверное, пора, — деликатно напоминал ей Андрей, когда программа заканчивалась.
— Я могу остаться у тебя навсегда! — бесстрашно отвечала ему Ирина.
— Какая ты прямая и решительная! — восхищался Ириной Андрей и шел провожать ее до входных дверей.
Однажды, когда Андрей смотрел на экран, а Ирина на Андрея, она вдруг почувствовала, что мелодии с ней больше нет. Внимательно оглядела она сидящего рядом с ней постороннего мужчину, положила на стол чужой ключ и молча вышла из квартиры.
Андрей не мог понять, в чем дело, долго звонил по телефону, приглашал в гости.
— Зачем — спрашивала Ирина и пожимала плечами.
Она варила мужу его любимый борщ, муж ел, говорил о том, сколько машин он сегодня наладил, и принимался за газеты.
Мелодия потихоньку возвращалась к Ирине. По утрам, когда мужа не было дома, ей снова начинали слышаться негромкие, зовущие куда-то звуки рояля, пение скрипок.
Ирина выходила на улицу, шла за покупками.
Борис Борисович спросил у нее что-то в магазине, когда она стояла за сосисками, но Ирина не расслышала, ибо мелодия тут же грянула ей в уши гимном любви.
— Он! — гремел рояль, и ему вторили скрипки.
— Он! — гудела флейта, и надрывался саксофон.
— Он, он! Все точно! — кричал Ирине баритон.