– Какие маленькие! – говорит Нина, делая большие глаза и заливаясь весёлым смехом. – Похожи на мышов!
– Раз, два, три… – считает Ваня. – Три котёнка. Значит, мне одного, тебе одного и ещё кому-нибудь одного.
– Муррм… муррм… – мурлычет роженица, польщённая вниманием. – Муррм.
Наглядевшись на котят, дети берут их из-под кошки и начинают мять в руках, потом, не удовлетворившись этим, кладут их в подолы рубах и бегут в комнаты.
– Мама, кошка ощенилась! – кричат они.
Мать сидит в гостиной с каким-то незнакомым господином. Увидев детей, неумытых, неодетых, с задранными вверх подолами, она конфузится и делает строгие глаза.
– Опустите рубахи, бесстыдники! – говорит она. – Подите отсюда, а то я вас накажу.
Но дети не замечают ни угроз матери, ни присутствия чужого человека. Они кладут котят на ковёр и поднимают оглушительный визг. Около них ходит роженица и умоляюще мяукает. Когда немного погодя детей тащат в детскую, одевают их, ставят на молитву и поят чаем, они полны страстного желания поскорее отделаться от этих прозаических повинностей и опять бежать в кухню.
Обычные занятия и игры уходят на самый задний план.
Котята своим появлением на свет затемняют всё и выступают как живая новость и злоба дня. Если бы Ване или Нине за каждого котёнка предложили по пуду конфет или по тысяче гривенников, то они отвергли бы такую мену без малейшего колебания. До самого обеда, несмотря на горячие протесты няньки и кухарки, они сидят в кухне около ящика и возятся с котятами. Лица их серьёзны, сосредоточенны и выражают заботу. Их тревожит не только настоящее, но и будущее котят. Они порешили, что один котёнок останется дома при старой кошке, чтобы утешать свою мать, другой поедет на дачу, третий будет жить в погребе, где очень много крыс.
– Но отчего они не глядят? – недоумевает Нина. – У них глаза слепые, как у нищих.
И Ваню беспокоит этот вопрос. Он берётся открыть одному котёнку глаза, долго пыхтит и сопит, но операция его остаётся безуспешной. Немало также беспокоит и то обстоятельство, что котята упорно отказываются от предлагаемых им мяса и молока. Всё, что кладётся перед их мордочками, съедается серой мамашей.
– Давай построим котятам домики, – предлагает Ваня. – Они будут жить в разных домах, а кошка будет к ним в гости ходить…
В разных углах кухни ставятся картонки из-под шляп. В них поселяются котята. Но такой семейный раздел оказывается преждевременным: кошка, сохраняя на рожице умоляющее и сентиментальное выражение, обходит все картонки и сносит своих детей на прежнее место.
– Кошка ихняя мать, – замечает Ваня, – а кто отец?
– Да, кто отец? – повторяет Нина.
– Без отца им нельзя.
Ваня и Нина долго решают, кому быть отцом котят, и в конце концов выбор их падает на большую тёмно-красную лошадь с оторванным хвостом, которая валяется в кладовой под лестницей и вместе с другим игрушечным хламом доживает свой век. Её тащат из кладовой и ставят около ящика.
– Смотри же! – грозят ей. – Стой тут и гляди, чтобы они вели себя прилично.
Всё это говорится и проделывается серьёзнейшим образом и с выражением заботы на лице. Кроме ящика с котятами, Ваня и Нина не хотят знать никакого другого мира. Радость их не имеет пределов. Но приходится переживать и тяжёлые, мучительные минуты.
Перед самым обедом Ваня сидит в кабинете отца и мечтательно глядит на стол. Около лампы на гербовой бумаге ворочается котёнок. Ваня следит за его движениями и тычет ему в мордочку то карандашом, то спичкой… Вдруг, точно из земли выросши, около стола появляется отец.
– Это что такое? – слышит Ваня сердитый голос.
– Это… это котёночек, папа…
– Вот я тебе покажу котёночка! Погляди, что ты наделал, негодный мальчишка! Ты у меня всю бумагу испачкал!
К великому удивлению Вани, папа не разделяет его симпатии к котятам, и вместо того чтоб прийти в восхищение и обрадоваться, он дёргает Ваню за ухо и кричит:
– Степан, убери эту гадость!
За обедом тоже скандал… Во время второго блюда обедающие вдруг слышат писк. Начинают доискиваться причины и находят у Нины под фартучком котёнка.
– Нинка, вон из-за стола! – сердится отец. – Сию же минуту выбросить котят на помойку! Чтоб этой гадости не было в доме!..
Ваня и Нина в ужасе. Смерть в помойке помимо своей жестокости грозит ещё отнять у кошки и деревянной лошади их детей, опустошить ящик, разрушить планы будущего, того прекрасного будущего, когда один кот будет утешать свою старуху-мать, другой – жить на даче, третий – ловить крыс в погребе… Дети начинают плакать и умолять пощадить котят. Отец соглашается, но с условием, чтобы дети не смели ходить в кухню и трогать котят.
После обеда Ваня и Нина слоняются по всем комнатам и томятся. Запрещение ходить в кухню повергло их в уныние. Они отказываются от сладостей, капризничают и грубят матери. Когда вечером приходит дядя Петруша, они отводят его в сторону и жалуются ему на отца, который хотел бросить котят в помойку.
– Дядя Петруша, – просят они дядю, – скажи маме, чтобы котят в детскую поставили. Ска-а-жи!
– Ну, ну… хорошо! – отмахивается от них дядя. – Ладно.
Дядя Петруша приходит обыкновенно не один. С ним является и Неро, большой чёрный пёс датской породы, с отвислыми ушами и с хвостом, твёрдым, как палка. Этот пёс молчалив, мрачен и полон чувства собственного достоинства. На детей он не обращает ни малейшего внимания и, шагая мимо них, стучит по ним своим хвостом, как по стульям. Дети ненавидят его всей душой, но на этот раз практические соображения берут у них верх над чувством.
– Знаешь что, Нина! – говорит Ваня, делая большие глаза. – Вместо лошади пусть Неро будет отцом! Лошадь дохлая, а ведь он живой.
Весь вечер они ждут того времени, когда папа усядется играть в винт и можно будет незаметно провести Неро в кухню… Вот, наконец, папа садится за карты, мама хлопочет за самоваром и не видит детей… Наступает счастливый момент.
– Пойдём! – шепчет Ваня сестре.
Но в это время входит Степан и со смехом объявляет:
– Барыня, Нера котят съела!
Нина и Ваня бледнеют и с ужасом глядят на Степана.
– Ей-богу-с… – смеётся лакей. – Подошла к ящику и сожрала.
Детям кажется, что все люди, сколько их есть в доме, всполошатся и набросятся на злодея Неро. Но люди сидят покойно на своих местах и только удивляются аппетиту громадной собаки. Папа и мама смеются… Неро ходит у стола, помахивает хвостом и самодовольно облизывается… Обеспокоена одна только кошка. Вытянув свой хвост, она ходит по комнатам, подозрительно поглядывает на людей и жалобно мяукает.
– Дети, уже десятый час! Пора спать! – кричит мама.
Ваня и Нина ложатся спать, плачут и долго думают об обиженной кошке и жестоком, наглом, не наказанном Неро.
Беглец
Это была длинная процедура. Сначала Пашка шёл с матерью под дождём то по скошенному полю, то по лесным тропинкам, где к его сапогам липли жёлтые листья, шёл до тех пор, пока не рассвело. Потом он часа два стоял в тёмных сенях и ждал, когда отопрут дверь. В сенях было не так холодно и сыро, как на дворе, но при ветре и сюда залетали дождевые брызги. Когда сени мало-помалу битком набились народом, стиснутый Пашка припал лицом к чьему-то тулупу, от которого сильно пахло солёной рыбой, и вздремнул. Но вот щёлкнула задвижка, дверь распахнулась, и Пашка с матерью вошёл в приёмную. Тут опять пришлось долго ждать. Все больные сидели на скамьях, не шевелились и молчали. Пашка оглядывал их и тоже молчал, хотя видел много странного и смешного. Раз только, когда в приёмную, подпрыгивая на одной ноге, вошёл какой-то парень, Пашке самому захотелось так же попрыгать; он толкнул мать под локоть, прыснул в рукав и сказал:
– Мама, гляди: воробей!
– Молчи, детка, молчи! – сказала мать.
В маленьком окошечке показался заспанный фельдшер.
– Подходи записываться! – пробасил он.
Все, в том числе и смешной подпрыгивающий парень, потянулись к окошечку. У каждого фельдшер спрашивал имя и отчество, лета, местожительство, давно ли болен и проч. Из ответов своей матери Пашка узнал, что зовут его не Пашкой, а Павлом Галактионовым, что ему семь лет, что он неграмотен и болен с самой Пасхи.
Вскоре после записывания нужно было ненадолго встать; через приёмную прошёл доктор в белом фартуке и подпоясанный полотенцем. Проходя мимо подпрыгивающего парня, он пожал плечами и сказал певучим тенором:
– Ну и дурак! Что ж, разве не дурак? Я велел тебе прийти в понедельник, а ты приходишь в пятницу. По мне хоть вовсе не ходи, но ведь, дурак этакой, нога пропадёт!
Парень сделал такое жалостное лицо, как будто собрался просить милостыню, заморгал и сказал:
– Сделайте такую милость, Иван Миколаич!
– Тут нечего – Иван Миколаич! – передразнил доктор. – Сказано – в понедельник, и надо слушаться. Дурак, вот и всё…
Началась приёмка. Доктор сидел у себя в комнате и выкликал больных по очереди. То и дело из комнатки слышались пронзительные вопли, детский плач или сердитые возгласы доктора:
– Ну, что орёшь? Режу я тебя, что ли? Сиди смирно!
Настала очередь Пашки.
– Павел Галактионов! – крикнул доктор.
Мать обомлела, точно не ждала этого вызова, и, взяв Пашку за руку, повела его в комнатку. Доктор сидел у стола и машинально стучал по толстой книге молоточком.
– Что болит? – спросил он, не глядя на вошедших.
– У парнишки болячка на локте, батюшка, – ответила мать, и лицо её приняло такое выражение, как будто она в самом деле ужасно опечалена Пашкиной болячкой.
– Раздень его!
Пашка, пыхтя, распутал на шее платок, потом вытер рукавом нос и стал не спеша стаскивать тулупчик.
– Баба, не в гости пришла! – сказал сердито доктор. – Что возишься? Ведь ты у меня не одна тут.
Пашка торопливо сбросил тулупчик на землю и с помощью матери снял рубаху… Доктор лениво поглядел на него и похлопал его по голому животу.
– Важное, брат Пашка, ты себе пузо отрастил, – сказал он и вздохнул. – Ну, показывай свой локоть.