Пьер закрыл блокнот и вышел через северные ворота — те, за которыми вдали виднелся городок Мирпуа, где жил его отец. Ле Биан на секунду прикрыл глаза и глубоко вздохнул. В его мозгу вновь возникло видение людей, сражавшихся за эту крепость, зазвучали отдаленные отзвуки голосов казнимых. Когда же, наконец, эта обагренная кровью земля обретет покой? Даже ветерок здесь, на вершине пога, шелестел трагедией. А солнце? Такое солнце не отогревает тело человека, истомленного долгими зимними холодами. Его лучи смешиваются с языками пламени, вздымающихся с костров инквизиции…
— Блям!
Звук был негромкий, но в таком уединении, на такой высоте даже малейший звук был чрезвычайно отчетлив. Ле Биан повернул голову налево. Он был уверен: это тихое «блям» прозвучало именно оттуда.
— Морис? — не слишком решительно спросил Пьер.
Ответа не было.
— Папа! — крикнул он теперь уже во всю мочь.
Но ответа опять не последовало. Ле Биан медленно пошел вдоль стены снаружи, чтобы понять, откуда раздался звук. Было десять минут одиннадцатого; нигде вокруг по-прежнему никаких следов отца. Ле Биан решил: Морис его просто разыграл и теперь не придет. В общем, такая мысль была ему скорей приятна. Он избавится от тяжелого разговора с человеком, которого не намеревался прощать; его сегодняшнее опоздание лишний раз подтверждало все дурное, что он всегда о нем думал. У него больше не было отца — да и никогда, можно сказать, не было. Ле Биан дошел до небольшого скалистого уступа на северо-западе крепости — и тут раздался выстрел.
На секунду ему пришло в голову, что это шальная пуля какого-то охотника, но иллюзия тут же развеялась. Прозвучал еще один выстрел.
Эта пуля оставила вмятину в стене всего в нескольких сантиметрах от головы Ле Биана. Молодой человек бросился ничком на землю и покатился вниз по горе.
— Бах!
Новый выстрел послышался как раз тогда, когда он начал катиться. За несколько секунд он разогнался, а еще секунд через пятнадцать налетел на большое дерево.
— Ууу! — взвыл Ле Биан.
Он не хотел кричать так громко, но слишком сильно и слишком больно ударился. Этим он выдал себя. Выстрелы раздались вновь.
Теперь было невозможно определить, точно ли метит стрелок, в него ли целится. Пьер мельком взглянул наверх и увидел странную фигуру в белом. Что это — его отец в таком нелепом одеянии? Никто больше не знал, что они сегодня встречаются в Монсегюре. Значит, это мог быть только он! Вдруг все стало ясно: до отца дошло, что Пьер все знает про него, и он решил раз навсегда избавится от такого опасного сына. Но Пьер не доставит ему такого удовольствия! Он выскочил из куста и бросился бежать вдоль горного склона.
— Ааааа!
Очередная пуля попала ему в плечо, но падать было некогда. Пьер бежал дальше, поставив на карту все. Он понимал: чем дальше он будет от вершины горы — тем дальше и от того, кто хочет его убить. И с яростным желанием ускользнуть от убивца, Ле Биан бежал, прыгал, скользил, на каждом шагу натыкался на ветки и корни. Выстрелов больше не было. Отец не решился преследовать его. А может быть, он думал, что рана была смертельна.
«Как Меня гнали, так и вас будут гнать…»
Пьер тронул себя за плечо и почувствовал сильнейшую боль. Не было времени проверять, тяжела ли рана. Нужно было уходить дальше. Спускаясь, он вздрогнул, подумав, что отец, может быть, потому не стреляет, что поджидает его внизу, чтобы добить, как подраненного зверя, который последним отчаянным броском надеется уйти от охотника. Но делать было уже нечего: только идти еще быстрее. Он спускался дальше, ступая то на высокую траву, то на голую землю, то на камень. И вдруг почувствовал: под ногой ничего нет. Он попытался удержаться, схватившись за ветку, но та с громким хрустом обломилась.
Ле Биан упал. Сколько времени он падал? Этого он наверняка не мог сказать, но ему казалось, что долго. Точно было одно: паденье закончилось сильным ударом и глубоким черным провалом.
Первое, что он услышал, придя в себя, было птичье пение; потом утешительно забрезжил свет, пробиваясь сквозь постепенно открывавшиеся веки. Ле Биан огляделся. Он лежал посередине большого куста остролиста. Все тело болело, но отзывалось на прикосновения: руки, ноги, шея… Чудно: ничего, кажется, не сломано. Он оглянулся, но в тот же миг опомнился: лучше было ему не знать, откуда он упал. Сильная боль в плече напомнила о ранении. Свитер был разорван, но кровь уже высохла. Глубокой раны не было: только царапина. Ле Биан встал и, пошатываясь, держась за ветки, чтобы не упасть, сделал несколько шагов. До дороги было уже недалеко: он даже видел свою любимую «двушку». Поскорее добраться до машины — вот была его сокровенная мысль, его единственный шанс на спасение. Он ускорил шаг и наткнулся на что-то твердое. Ле Биан снова чуть не упал, но все-таки сохранил равновесие. Он машинально обернулся поглядеть на то бревно, о которое так споткнулся, — и в ужасе заорал:
— Неееет!
Отступил на шаг и опять посмотрел на то, что там было: человек лет пятидесяти с отрезанной головой. Неудержимая тошнота поднялась из желудка — Ле Биана вырвало. Видеть это было невыносимо, но он знал: обязательно нужно оглянуться еще раз. Труп лежал без головы, но одежда на нем показалась Пьеру знакомой. Эту рубашку в мелкую клеточку он видел совсем недавно… Одолев отвращение, он осторожно засучил на покойнике левый рукав и увидел рисунок лилии.
— Папа!
Пьер попятился и снова почувствовал, как подступает к горлу. Его опять вырвало, только теперь он успел сначала встать на колени.
ГЛАВА 41
В садике аббатства с душистыми травами копошились два монаха. Они ухаживали за мятой, шалфеем, мелиссой и чабрецом кропотливо, как часовщик, разбирающий старинный механизм. Когда мимо них прошел человек в мирской одежде, они безмолвно приветствовали его кивком головы; он отвечал им тем же. Он прошел сначала в большую залу, потом в трапезную, но не нашел того, чего искал. Эта часть аббатства была построена в XII веке и говорила о былом богатстве достопочтенной обители, основанной в конце XI столетия. В лучшие времена в ней жило и трудилось более трехсот братьев. Теперь от аббатства оставался лишь отблеск того, что было прежде. Но стройные мраморные колонки с капителями в виде листьев хмеля и дуба напоминали о славном прошлом. Вошедший огляделся и убедился, что никто из монахов не видит его. Он пробежал во дворик, где росло несколько кипарисов, и поднял чугунную крышку, ели видимую на земле. Потом он спустился в отверстие, поспешно закрыл за собой крышку и сошел на несколько ступенек по лесенке.
— Добрый Муж? — прошептал он, зажигая факел.
— Да, Совершенный, я здесь!
Другой человек стоял на коленях в глубине низенькой комнаты, которая некогда, должно быть, играла роль подземной цистерны. У стены громоздились друг на друга сундуки и большие мешки. Он быстро вскочил, как мальчишка, застигнутый за кражей варенья из домашнего буфета.
— Что ты здесь делаешь?
— Дело в том… — отвечал второй человек, не справляясь с замешательством… — Я хотел забрать штандарты, ну и…
— Не лги! — оборвал его первый. — Ты знаешь, что мы должны как можно реже бывать в этом месте и ни в коем случае никогда не появляться здесь днем. Ты забыл наши самые элементарные правила?
— Нет, Совершенный. Я собирался отнести их на пог, и…
Но первый его не слушал. Он направил факел на то место, где только что стоял на коленях его товарищ.
— Дай посмотреть! — приказал он, подходя к нему.
— Нет! — воскликнул второй. — Нет, Совершенный, будьте милостивы и верьте мне. То, что я сделал, я сделал для нашего общего блага.
Совершенный уже начал раскапывать еще рыхлую землю в углу старой цистерны. Второй не знал, что и делать.
— Умоляю вас! Вы знаете, что я всегда все делал во благо Ордена!
Для пущей убедительности он схватил Совершенного за плечо, мешая ему копать. Тот обернулся, сильно оттолкнул сотоварища, так, что тот чуть не упал, и достал из-за пазухи револьвер:
— Стоять на месте! Шевельнешься — сразу стреляю. Если услышат — наплевать. Ты понял?
— Да.
— Как положено говорить?
— Да, Совершенный, — понурил голову Добрый Муж.
Старшему не понадобилось много времени, чтобы нащупать нечто твердое. Он порылся еще немного, и пальцы запутались в прядях волос, кое-где свалявшихся и склеившихся от непросохшей земли. Удивившись, он резко рванул непонятный предмет. На него смотрела отрезанная человеческая голова.
— Ты совсем сошел с ума? — воскликнул Совершенный. — Это не та ли сволочь-барахольщик, тот спекулянт — Морис Ле Биан?
— Я не мог иначе, — твердо ответил Добрый Муж. — Или я его, или он меня. Клянусь тебе… вам, Совершенный!
— Молчи, несчастный! Ты что, нарочно нарушаешь все правила Ордена?
— Простите меня, Совершенный. Я был на горе, он там прятался. Я уверен, что он за мной шпионил! С тех пор, как тут появился его сын, он сует свой нос везде. Должно быть, почуял, что деньгами запахло.
Чем дальше, тем увереннее защищался Добрый Муж. Но Совершенный еще не все сказал.
— Где тело? — спросил он, убрав парабеллум в карман.
— Бросил в лесу.
— Зачем отрезал голову?
— Решил, что так лучше, если вдруг его опознают.
— Больше там никого не было?
— Нет! — ответил Добрый Муж с излишней поспешностью, но Совершенный, погруженный в свои мысли, этой поспешности, кажется, не заметил.
— Ты знаешь: уже и так достаточно трупов, не считая тех, кого мы должны принести в жертву позже. До этого проныры мне дела нет, но его сын должен довести до конца то, что начал. И поэтому мы должны помогать ему, не обнаруживая себя! Ясно?
— Да, Совершенный. Все ясно.
Совершенный бросил голову на землю и вытер руки одна о другую.
— Давай, закапывай. А дальше пускай черви работают.
— Так точно, сейчас же сделаю.
— И смотри у меня! — взял Совершенный товарища за шиворот. — Не забывай: ты от меня ничего не скроешь. Если узнаю, что кто-нибудь из вас забыл про благо Ордена — тут же отделаюсь от такого, как от опухоли, поразившей здоровое тело. Ясно?