[945]. В принципе шмиттовский подход к проблеме либерального парламентаризма наиболее последовательно развит в марксистской политической философии, представлявшей парламент как простую говорильню, прикрывающую истинную расстановку сил и истинные намерения правящих классов. У Шмитта эта критика носит просто более утонченный характер.
На первый взгляд кажется, что подобная критика парламентаризма в самом деле является адекватной, но это только на первый взгляд. Современная социология смогла объяснить диалектику взаимодействия политической партии и общества. Так, французский социолог Морис Дюверже разделял все партии на два типа – кадровые (демократические партии) и массовые (партии авторитарного типа). Последние стремятся к тотальному контролю над массами и стремятся к максимальной их мобилизации для достижения своих целей. Партии в принципе можно классифицировать на открытые, плюралистические, с гибкой структурой, партии демократического общества и унитарные, закрытые, жестко иерарархические партии тоталитарного общества. При таком подходе можно перейти ко второму этапу рассмотрения – этапу внутренней инфраструктуры партии, их устройства, механизма функционирования.
Обычно различают три составные части всякой партии: электорат, члены партии и участвующие в реализации властных функций (party in office). Каждый из этих слоев имеет собственные интересы и свою собственную стратегию политического поведения. Поэтому партия не может быть сведена к структуре пирамидального характера или наслоению концентрических кругов, а должна быть определена как гибкое сочетание, взаимодействие всех трех уровней, обеспечивающее связь общества (или по крайней мере его представительной части) и государства.
Вслед за М. Я. Острогорским современная социологическая теория указывает на существование трех типов конфликтов, возникающих на этой основе. Прежде всего – конфликт между обществом в целом и партией, представляющей частные интересы. Затем – противоречие между партийными массами и аппаратом партии, который монополизировал прессу партии, контролирует в целом политическую деятельность партии. Третья линия противоречий характеризует отношения внутри партийного аппарата – между теми, кто принимает участие во власти (в случае победы на выборах), и теми, кто остался вне участия в государстве. Отношения между этими двумя группами функционеров часто характеризуются значительным напряжением и конфликтами, связанными с ролью, которую играют те и другие, а также желанием изменить ее. Интенсивность конфликта определяется рядом факторов, среди которых существенное значение имеют тип партийной организации, жесткость ее идеологии, возможность приобретения власти в обществе, характер отношений, избранных к партийным массам. Разрешение же конфликта осуществляется гораздо эффективней в партиях с гибкими структурами и менее жесткими идеологическими императивами. В партиях тоталитарного типа такой конфликт, не исчезая вовсе, может быть на время приглушен, поскольку власть в одних руках[946].
В основе размышления Шмитта находилось убеждение, что либеральный парламентаризм препятствует развитию, расцвету государства, действенность, эффективность которого являлась для Шмитта главной ценностью. При этом абсолютно безразлично, будет ли государство монархической или какой-либо другой формы, Шмитту важно одно – либерализм не в состоянии разрешить проблемы современной демократии, им же и порожденной. Шмитту принадлежит заслуга ясного и точного теоретического разделения демократии и либерализма. Логика его при этом была следующая. Демократическое государство мыслимо и как нелиберальное, так уже было в античные времена, и наоборот, в Европе были либеральные государства, которые не были демократическими. Таким образом, получалось, что демократическое государство может преследовать меньшинства, а парламентское может править диктаторскими методами; цезаризм всегда имел демократическое происхождение, союз демократии и либерализма проистекает лишь из борьбы против монаршего абсолютизма, а идентичны они стали с введением всеобщего избирательного права. Между тем в центре внимания либерализма не народный суверенитет и равенство, а свобода личности. Поэтому с торжеством либерализма государство стало слугой общества, государство гарантирует свободу развития личности, в конституции утверждаются права человека и государства, парламент контролирует исполнительную власть, «государство превращается в общество»[947]. Вследствие этого государство утратило функциональность, нет определенной и признанной всеми цели, государство стало ареной борьбы различных политических группировок. По Шмитту, парламентаризм порочен не сам по себе, он стал таковым в «век масс». В ХХ в. парламент перестал быть местом, где видно политическое единство государства, ибо депутаты уже не являются свободными представителями народа, они представляют партии, от которых очень сильно зависят. Существует мнение, что в парламенте путем дискуссии выясняются наиболее приемлемые направления движения, но, полагал Шмитт, это ложь, так как все наиболее важные решения принимаются внутри партий, и депутаты в парламенте должны лишь их отстаивать. Поэтому парламентская работа – это пустой и ничтожный формализм[948]. Шмитт в книге «Духовно-историческое положение современного парламентаризма» смог последовательно и точно показать, что, во-первых, парламентаризм и демократия – это не одно и то же; во-вторых, демократия имеет предпосылкой однородность общества и ее воспроизводит; в-третьих, диктатура – это не обязательно антоним демократии. Эти положения в принципе нельзя оспорить. В критике приведенных позиций Шмитта возможен лишь один способ – движение не в сторону от рассматриваемых принципов, а, наоборот, к ним. Нужно, как рассуждал, к примеру, Раймон Арон, не говорить о том, как вообще возможен неолигархический режим (он, скорее всего, вообще невозможен), а о том, как олигархия использует свою власть, какую пользу приносит ее господство обществу, как оградить от олигархии общество, как повлиять позитивно на эту олигархию[949]. Но дух, стиль и многие исторические обстоятельства времени, в котором жил Шмитт, были принципиально против мифов демократии, и это исключало любые другие пути.
Каким же образом выявить народную волю, чтобы в соответствии с ней действовать, если парламент здесь ничем помочь не может? С этой целью Шмитт ввел в оборот «консервативной революции» важнейшее понятие – «аккламация» (принятие или отклонение какого-либо решения на основе положительной или отрицательной реакции народа, без голосования). По Шмитту, аккламация является основополагающим феноменом демократии, еще Руссо считал ее решающей в политике, не случайно политологи часто причисляют Руссо к прародителям тоталитаризма. Известно, сколь однозначной была аккламация в условиях сталинского, гитлеровского режима – никому и в голову не приходило в ней усомниться и глупо было бы пытаться путем демократических выборов выявить «истинное» положение вещей – ложной была сама действительность, а не только доктрины, поведение людей. На шмиттовские аргументы и здесь не было ответа. Ко всему прочему Шмитт считал, что прогрессирующее слияние государства и общества имеет далеко идущие последствия: «прежде нейтральные области – религия, культура, образование, экономика – перестали быть нейтральными в смысле государственном и политическом». Это и было «тотальное» государство[950].
В годы Веймарской республики паралич власти, явление совершенно неведомое и неожиданное для Германии, побудил многих немцев обратиться к поискам противоядия этому злу. Поэтому все идейные движения Веймарской республики примечательны своей склонностью к действиям, принятию решений. Понятие «решение» часто тогдашними теоретиками использовалось в латинской форме, отсюда и термин – «децизионизм». К. Шмитт был главным теоретиком и наиболее последовательным сторонником децизионизма, учения, в центре которого стояло не то, как принимаются политические решения, а то, что они вообще должны приниматься. Шмитт в принципе справедливо указывал, что любое притязание на принятие решения должно быть для анархиста злом, ибо правильное образуется само собой, если не нарушают имманентность жизни подобными притязаниями. Такая радикальная антитеза принуждает самого анархиста решительно принять решение против решения (Dezision); и у крупнейшего анархиста XIX в. Бакунина появляется странный парадокс: теоретически он должен был стать теологом антитеологического, а на практике – диктатором антидиктатуры[951].
Децизионизм был обращен против всякого действия и мышления, связанного с традицией, это кажется странным и противоречащим консервативной установке, но не нужно забывать, что мы имеем дело не с обычным, а с «революционным консерватизмом». В децизионизме превозносилась абсолютная самоценность решения и вместе с тем его необходимость. В отличие от римского права, где одна норма обосновывается другой, более высокой, у Шмитта значимость и важность решения вытекает из него самого, а не из юридических норм. Из-за подобной «самодостаточности» большим сторонником децизионизма был Гитлер. Ясно, что децизионизм был направлен против парламентаризма, против его неэффективности в отличие от эффективности и эффектности диктатуры. В условиях кризиса демократии в Веймарской республике особенно остро ощущалась необходимость личного политического решения, поэтому Шмитт поставил децизионизм в центр своей политической философии. «Из важнейших вещей, – писал Шмитт, – наиболее важной является не то, как принимаются решения, а то, что они вообще принимаются»[952]