Содержание первой декларации Временного правительства было предметом бурного обсуждения. По некоторым пунктам соглашение почти полностью разорвалось. Между представителями Временного комитета и Исполкома Совета было много страстных споров по вопросу о правах солдат. Насколько я помню, первоначально предложенный Советом проект этого пункта был полностью изменен. Первоначальный проект декларации или, по крайней мере, основные пункты и положения были составлены, если я правильно помню, Исполнительным комитетом Совета. Каждый пункт вызывал резкое несогласие, но о войне и ее целях не было сказано ни слова. Действительно замечательно, что эта тема, всего через две недели ставшая самой болезненной и, можно сказать, роковой вопрос о революции, не упоминался ни единым словом при разработке программы Временного правительства. В этом вопросе о войне и ее целях Временное правительство было оставлено совершенно свободным, не берущим на себя никаких формальных обязательств, вольным действовать по своему желанию и провозглашать те цели войны, которые оно считало правильными и необходимыми. А между тем ни один другой вопрос не вызывал таких яростных нападок слева на Временное правительство, заявившее, что именно в этом пункте правительство как-то предало революцию и нарушило свои обещания. Что может показаться еще более невероятным, так это то, что этот инаугурационный манифест Временного правительства ни одной строкой или словом не коснулся социальных и экономических недовольств рабочего класса. Фактически, эта первоначальная декларация Временного правительства была вообще настолько общего характера, что я совершенно безразличен к ее содержанию. Временное правительство в своем первоначальном составе не только выполнило взятые на себя обязательства, но и пошло дальше этой декларации, развернув широкую и всестороннюю программу социальных реформ. Но это не удержало людей от нападок на нее, обвинений в невыполнении своих обязательств и внушения массам глубокого недоверия к правительству, созданному революцией. развертывание широкой и всеобъемлющей программы социальных реформ. Но это не удержало людей от нападок на нее, обвинений в невыполнении своих обязательств и внушения массам глубокого недоверия к правительству, созданному революцией. развертывание широкой и всеобъемлющей программы социальных реформ. Но это не удержало людей от нападок на нее, обвинений в невыполнении своих обязательств и внушения массам глубокого недоверия к правительству, созданному революцией.
Не свидетельствует ли отсутствие социальной программы в декларации Временного правительства о том, что вожди Совета оказались с Революцией лишь случайными попутчиками? Не показывает ли это, как они неправильно поняли природу глубокого потрясения, этого перелома в жизни русского народа? Я не сомневаюсь, что будет предпринято много хитроумных попыток объяснить, что в советском проекте правительственной декларации не было никакого упоминания о войне и хозяйственных нуждах рабочих и крестьян. Некоторые делают вид, что это молчание было умышленным, что эти вопросы намеренно игнорировались из тактических соображений, чтобы не запугать высшие классы в начале революции. Что ж, пусть они найдут какое-нибудь утешение в таком благовидном споре!
Кабинетный список Временного правительства был завершен к ночи 2 марта. Я не могу сказать, какие соображения повлияли на Временный комитет Думы при выборе министров, ибо я не принимал участия в консультациях по этому вопросу. Я не помню, когда князь Львов, первый министр-председатель Временного правительства, появился у нас в первый раз, но я думаю, что он прибыл к вечеру 1 марта. Я знаю, что кандидатура Родзянко на пост премьера не нашла поддержки у влиятельных депутатов. Я знаю также, что в думских кругах считалось необходимым включить меня во Временное правительство. Позже я узнал, что некоторые кандидаты в министры сделали мое включение в правительство условием своего принятия.
Эта ночь на 2 марта была, пожалуй, самым мучительно трудным периодом, который я когда-либо пережил. Я был на грани срыва. Сверхчеловеческое напряжение предыдущих двух дней начало сказываться на мне. Я часто был на грани обморока, а иногда впадал в полубессознательное состояние на десять-пятнадцать минут. Но мне предстояло найти выход из сложной, казалось бы, неразрешимой ситуации. Должен сказать, что даже в кругах Совета кое-кто считал необходимым и неизбежным мое вхождение во Временное правительство. Некоторые члены Совета даже пытались уговорить меня выйти из Совета ради этого. Но для меня это был важный вопрос. Необходимо было, чтобы в составе Временного правительства был формальный представитель второго центра Революции, для того, чтобы оно могло иметь характер и авторитет народного правительства.
Не имело значения, сколько мест в кабинете было отведено соответствующим партиям, ибо даже если бы у революционной демократии был только один представитель, его влияние должно было определяться весом общественного мнения, стоящего за ним. Поэтому я ничуть не смутился, что оказался один в кабинете, когда Чхеидзе категорически отказался войти в правительство. Я чувствовал, что если массы будут предоставлены бессистемному руководству Совета и не будут иметь официального представителя во Временном правительстве, то это грозит серьезной опасностью и неприятностями. Я не мог допустить, чтобы это произошло. Более того, я чувствовал, что без опоры на левых, без непосредственного контакта с массами Временное правительство заранее обречено на провал. Тем не менее, немедленной насущной потребностью революции было сильное правительство, способное вновь организовать распадающуюся структуру страны.
Очень трудно в настоящее время выразить словами все эти соображения, которые не приходили ко мне тогда один за другим в процессе рассуждения, а болезненно и инстинктивно навязывались мне массой. Я оказался лицом к лицу с мучительной дилеммой. Мои друзья убеждали меня покончить с Советами и войти в правительство. Я чувствовал, что это невозможно, но, с другой стороны, так же невозможно было заставить советских руководителей изменить свое мнение.
Не в силах больше выносить эту трудность, я решил до рассвета вернуться домой. Не знаю почему, но я не мог больше слушать всех этих дискуссий по вопросу, бесповоротно решенному Исполнительным Комитетом Совета.
Как странно было теперь выйти на улицу, которую я так часто проходил по пути в Думу, в сопровождении шпиков царской охранки! Как странно было проходить мимо часовых, видеть зловещее пламя из подожженного народом здания местной жандармерии. Все это было так нереально, так фантастично.
Только по возвращении домой я полностью осознал значение происшедшего. Я сломался и упал в обморок. Трудно описать душевное состояние, через которое я проходил все эти дни. Мои нервы, весь организм чувствовал себя необычайно быстрым и живым. Я жил в невыносимом, казалось бы, напряжении. И все же чувствовал себя достаточно сильным, чтобы победить даже смерть. Стоит жить, чтобы испытать такой экстаз.
Два-три часа я лежал в полубессознательном, полубредовом состоянии. Затем я внезапно вскочил, потому что ответ на вопрос, который я, казалось, забыл, наконец пришел ко мне. Я решил немедленно позвонить по телефону и сообщить о своем решении принять пост во Временном правительстве и потом оспорить его не с Исполнительным комитетом, а с самим Советом. Пусть решает Совет между Исполнительным Комитетом и мной! Как ни странно, мое окончательное решение игнорировать постановление Исполнительного комитета было вызвано не упомянутыми выше причинами, а просто внезапной мыслью о заключенных в Министерском павильоне и других местах. Мог ли кто-нибудь другой, какой-нибудь буржуазный министр юстиции спасти их от самосуда и сохранить Революцию незапятнанной позорным кровопролитием? Я был уверен, что в данных обстоятельствах никто, кроме меня, не мог этого сделать. Я позвонил во Временный комитет и сообщил о своем решении. Я думаю, что к телефону подошёл Милюков. Он казался довольным и сердечно поздравил меня. Моя усталость исчезла. Я сразу стал строить планы организации своего департамента, подбирать себе ближайших сотрудников. Я послал за Зарудным, который должен был быть моим помощником и другими. Можно было подумать, что я не сомневался в том, одобрит ли Совет мое решение, но честно говоря, это было не так.
Я вернулся в Думу, где между тем все узнали о моем решении и ждали разрешения моего конфликта с Исполнительным комитетом Совета. Я тотчас отправился в Исполнительный комитет и не нашел там ничего, кроме суровых лиц и сильного гнева. Пленум всего Совета уже шел. Я сказал, что поеду туда и немедленно объявлю о своем решении.
— Нет-нет-нет! — советовали некоторые, — Не ходите. Они набросятся на вас и разорвут на куски. Дайте нам время подготовить их заранее.
— Я сам пойду и скажу им, — ответил я.
В соседней большой зале я слышал, как Стеклов делал доклад о переговорах с Временным комитетом Думы об организации правительства. Когда он кончил, председателю (Чхеидзе) сказали, что я жду выступления в Совете, и он предоставил мне слово.
Я взобрался на стол и начал свою речь. Едва я начал, как понял, что выигрываю. Мне достаточно было посмотреть на эту толпу, понаблюдать за реакцией их глаз и лиц, чтобы понять, что они со мной. Я заявил, что предстал перед Советом как министр юстиции Временного правительства, что для меня было невозможно ждать решения членов Совета и что теперь я должен просить их вотума доверия. Я говорил о программе Временного правительства, говоря, что в интересах России и рабочего класса, чтобы революционная демократия была представлена в правительстве, чтобы правительство могло быть в тесной и постоянной связи с волей людей и т. д. Я уже не помню всех подробностей моего спича, но помню, что почти каждое предложение сопровождалось восторженными возгласами публики.
При выходе из-за стола меня подняли на плечи делегаты Совета и пронесли через Думу к самым дверям зала Временного комитета. Я вошел в него не только как министр юстиции, но и как заместитель председателя Совета рабочих и солдатских депутатов и формальный представитель рабочего класса. Я возглавил восстание против нелепого вето Исполнительного комитета, но так много других последовали его примеру, что очень скоро была создана целая коалиция. Но среди оваций, устроен