И действительно, к февралю в городах уже не было хлеба. Голодные бунты вспыхивали по всем губерниям. 10 февраля в Петрограде произошло то, что власти назвали «недоразумением» из-за «нехватки продовольствия». Рабочий класс был спровоцирован голодом на бунты, которые должны были оправдать заключение правительством сепаратного мира.
С этого времени остановить неизбежное развитие событий в революцию стало невозможно. Время государственного переворота, тихой революции сверху прошло. Недаром Василий Маклаков заявил 4 мая 1917 г. перед совещанием депутатов Думы:
«В определенный момент нам стало ясно, что довести войну до успешного завершения при старом режиме невозможно, и долгом тех, кто боялся последствий переворота, стало спасение страны от революции снизу за революцией сверху. Этот долг мы не выполнили. Если наши дети придут проклинать эту революцию, они также будут проклинать тех, кто вовремя не знал, как ее предотвратить».
Было только одно средство спасти страну от революции и связанной с ней анархии: освободить ее быстрым и энергичным ударом от правительства, которое разрушало ее, как вырезают очаг инфекции из здорового тела.
Те, кто был ближе всего к массам, яснее всего осознавали опасность анархической революции. Вот почему межпартийная группа, к которой я принадлежал, так настойчиво требовала коренной перестройки правительства и делала все возможное для ее ускорения. С осени 1916 г. в различных кругах развернулась подготовка государственного переворота. В заговорах участвовали ряд организаций и даже члены Прогрессивного блока в Думе. Заговорщики были в контакте с армейскими кругами, в планы были втянуты некоторые генералы, не говоря уже о младших офицерах. Был подготовлен ряд заговоров, и планы обсуждались соответствующими заговорщицкими группами на секретных собраниях в Москве и Петрограде. Один план предусматривал арест императрицы и всего ее окружения с последующим требованием отречения царя в пользу его малолетнего сына при регентстве Михаила Александровича.
Некоторые из этих планов были готовы к исполнению зимой 1916 г., и посвященные в заговоры с нетерпением ждали их осуществления. Наша межпартийная группа, состоявшая из представителей всех левых элементов в Думе, была в контакте со всеми активными радикальными силами страны и через наших агентов стремилась выработать общую программу и предотвратить разногласия, которые могли бы помешать задуманному государственному перевороту. Это было необходимо, потому что многие революционные центры не были знакомы с целями, ради которых работали другие группы. Помимо содействия государственному перевороту, мы должны были подготовить все демократические и социалистические партии к этому событию и создать центр, вокруг которого можно было бы сплотить революционную демократию как контролирующую силу против народных эксцессов.
Насколько я знал и участвовал в планах государственного переворота, так обстояло дело в Петрограде и Москве. Были, однако, дополнительные проекты того же рода на фронте и в других местах. Например, одна группа армейских офицеров планировала разбомбить с самолета царский автомобиль в определенном месте на фронте.
К сожалению, ни один из планов государственного переворота не был осуществлен. Людей, от которых зависела реализация этих планов, удерживали замшелые традиции верности престолу и императорской семье. Они все колебались и переделывали планы, пытаясь определить полномочия регента и т. д. и оттягивая решающий момент. Но промедление с каждым днем подвергало опасности все предприятие, все более и более подвергая его разоблачению со стороны полиции. Несколько подходящих моментов уже были упущены.
Наконец, государственный переворот был назначен одной группой на конец февраля. Но было слишком поздно.
13 февраля Дума начала свое последнее заседание. В этот день ожидалась большая народная демонстрация. Полиция и войска выстроились вдоль улиц, ведущих к Таврическому дворцу. Среди рабочих было сильное движение за выступление в поддержку Думы, но думское большинство через открытое письмо Милюкова к рабочим решительно и даже грубо отклонило эту помощь, прося рабочих не выступать. Государственная цензура, кстати, пыталась воспрепятствовать публикации этого письма. Заседание началось в напряженной обстановке. Большинство, хотя и сознавая надвигающиеся критические события, отказывалось признать, что время примирения с правительством прошло и что народ вот-вот возьмет дело в свои руки. Оно по-прежнему упорно отказывалось в своей слишком умеренной политической декларации присоединиться к требованию всей буржуазии о министерстве, ответственном перед Думой.
Это заявление совершенно не соответствовало действительному положению дел и чаяниям всей страны. Однако лидеры большинства сочли первоначальный проект этой декларации, составленный Шульгиным, слишком радикальным. Даже те прогрессисты, которые склоняли Прогрессивный блок присоединиться к левым, считали, что решение, совместимое с лояльностью царю, все еще возможно, хотя в своем заявлении они заявляли, что страна находится «накануне демонстрации своего недовольства». В тот же день (27 февраля) Милюков заявил в Думе: «Только героические меры могут излечить ту беспомощность, которая обрушилась на страну из-за стены, которой отгородилось правительство, которая в течение последних трех месяцев стала еще более непроницаемой… Мы достигли решающей точки. Со всех сторон мы видим патриотическое беспокойство. Только своевременное примирение может принести спасение. Одна Дума не может устранить этого беспокойства, но мы верим, что патриотизм народа не позволит ослабить наши оборонительные силы в этот критический момент».
На следующий день я выступил в Думе, и Дума впервые услышала неприкрашенную правду. Я открыто заявлял, что причиной гибели страны являются не министры, которые приходят и уходят, а власть, которая их назначает, т. е. монарх и династия. Я призвал Думу немедленно, всеми доступными средствами, начать борьбу до победного конца с этими врагами народа. Я умолял Думу во имя высшего гражданского долга немедленно принять меры и рискнуть всем ради спасения страны. В заключение я сказал: «если вы не услышите предостерегающих голосов … вы, гг., встретитесь не с предупреждением, вы встретитесь с фактами. Посмотрите на эти зарницы, которые начинают полосовать там и здесь небосклон Российской империи!». Я заявил, что лично я не буду уклоняться от насилия.
Через несколько дней я сказал: «По-моему, скоро должно произойти открытое столкновение с властями».
Но очень немногие понимали, что катастрофа приближается, и большинство людей с недоверием прислушивались к моим предупреждениям. Помню, что после моего первого выступления многие соболезновали мне, опасаясь последствий, которые постигнут меня в результате моих нападок на династию. Большинство считало, что мы находимся на пороге не Революции, а горькой и безнадежной реакции. Департамент полиции по-прежнему действовал очень эффективно, и газеты каждый день публиковали «запрещенные цензурой» сообщения в графах, отведенных для публикации речей в Думе. Даже реакционный депутат Пуришкевич протестовал против искажения и фальсификации его речей военной цензурой. Количество арестов и обысков увеличилось. Полиция и войска успешно подавляли растущие беспорядки в столице. 20 февраля на крупнейших заводах Петрограда, в том числе и на Путиловском, произошли серьезные беспорядки. Войска подчинились приказу сопротивляться рабочим.
В тот же день царь выехал в Ставку, оставив у князя Голицына указ о роспуске Думы, подписанный, но без даты, «на всякий случай». Таким образом, судьба Думы оказалась целиком в руках Протопопова и его клики. 21 февраля беспорядки приняли новый размах, и позиция правительства была такова, что Шингарев, выступая в Думе, заклеймил существующий режим «диктатурой безумия».
Момент столкновения приблизился быстрее, чем я думал. 24 февраля все газеты Петрограда прекратили выходить одновременно со всеобщей забастовкой почти на всех заводах. Кое-где происходили бои между толпой и правительственными войсками. Острая нехватка продовольствия в столице в конце концов вынудила князя Голицына пойти на уступки. Чрезвычайное совещание из членов правительства (Протопопов не был допущен к участию) и представителей Думы и Госсовета постановило принять закон о передаче управления продовольствием городским управам в 24-часовой срок. Дума приняла этот закон на своем утреннем заседании 25 февраля, которое было последним.
В тот день стрельба шла по всей столице. Толпа была расстреляна на Невском проспекте, совсем рядом с Думой. Войска продолжали подчиняться приказам. Также шли бои на площади Знаменского и в других районах города. Вечером Павловский полк взбунтовался, но был тут же подавлен, а зачинщиков увезли в Петропавловскую крепость.
В эти дни в Думе непрерывно с утра до ночи шли совещания. Большинство все еще безнадежно пыталось найти «лояльный» выход из положения.
24 февраля весь город был превращен в военный лагерь. В полдень все мосты были забаррикадированы, и попасть в центр города из пригородов стало трудно. Конституционные демократы (кадеты) и лейбористы настаивали на том, чтобы заседание Думы, назначенное на 27 февраля, было проведено 26-го. Мы чувствовали необходимость в эти дни иметь общероссийский политический центр. Но большинство партий с нами не согласилось, и мы пошли на компромисс, назначив собрание вождей на полдень, а заседание Думы на 14 часов 27 февраля. В полночь 26 февраля Родзянко получил царский указ о роспуске, в котором не назначался срок созыва Думы. Этот последний акт «диктатуры безумия» превратил голодные бунты в революцию.
«Пока гром не грянет, мужик не перекрестится», — гласит старая русская пословица. Действия правительства по роспуску Думы перед голодной, обезумевшей толпой поразили Россию, как удар молнии, и открыли ей глаза на ту пропасть, в которую ее толкали безумцы и предатели царизма. Без Думы не могло быть Революции. Не могло бы оно произойти и без восстания рабочих и солдат. На первом собрании кадетской партии после революции Милюков сказал: «Мы должны преклониться перед теми телами, которые мы видели лежащими в красных гробах на Марсовом поле».