Я нарочно пытался несколько подробно восстановить психологию офицеров и солдат при старом режиме и в разгар революции, потому что никто из тех, кто не знает или не забыл той пропасти, которая совсем недавно разделяла гражданскую и военную Россию, кто еще в январе 1917 г. забыл об отношениях между низшими и высшими чинами, тот может понять главную причину той ужасной трагедии, которая развернулась в армии и на флоте с падением самодержавия.
Старые офицеры, которые теперь так озлоблены и склонны проклинать революцию и всех и вся, связанных с нею, должны найти в себе моральное мужество беспристрастно заглянуть в прошлое и попытаться найти в нем ответ на страшный вопрос: «Почему?» Я не имею в виду офицеров, пришедших в армию во время войны. Я говорю об офицерском классе, который произошел от старого кадетского корпуса.
Человек, способный хоть немного подумать, не может не понять, что офицеры, так тяжело страдавшие от анархии в революцию, были, может быть, меньше всего виноваты в темных сторонах солдатской жизни при самодержавии. Сами офицеры не могли вырваться из тисков системы и перестроить армию в соответствии со своими представлениями. Воспитанные с детства в старой системе образования, среди своего своеобразного окружения и традиций, они пассивно выполняли приказы свыше, стараясь как можно меньше думать, когда чувствовали, что эти приказы противоречат высшим деловым обязанностям и чести. Все это правда. Но сами офицеры должны понимать, как получилось, что солдат стремился выразить свое удовлетворение падением системы не в простом абстрактном осознании, а в мести своим ближайшим начальникам. Что нужно, так это немного больше анализа, немного больше широты взглядов и немного самокритики. Нельзя все списывать на недоброжелательность отдельных лиц, нельзя все объяснять указанием на пропаганду, настроившую солдат против офицеров. Все это существовало, но не было главным, даже не второстепенным фактором. Главная причина кроется в прошлом, во всей феодальной армейской системе, в жестоких, искусственных отношениях между офицерами и солдатами.
И еще: Нельзя идеализировать то прошлое, как это сейчас склонны делать многие. Это было печальное, проклятое прошлое. К сожалению, массы не рассуждают. Они не могут схватывать и быстро объяснять новые явления, особенно если остаются старые формы, старые явления, что неизбежно должно быть. Армейские массы слишком давно привыкли видеть в офицере символ системы угнетения и поэтому не могли сразу подавить инстинктивное стремление к кровавой расправе. Однако в армии это стремление выражалось в сравнительно слабой форме. В армии офицер страдал скорее за то, что он дворянин или мещанин, чем за то, что он офицер.
На флоте было наоборот. И объяснение этому не в том, что флотские экипажи были политически более сознательны, чем армейские массы, и не в том, что в революции флот шел на большие крайности, чем армия (достаточно вспомнить события на флоте во время Великой французской революции и революций в России и Германии). Нет, я объясняю особенно тяжелое положение офицеров на флоте, особенно на Балтийском флоте, тем, что, вопреки положению в армии, весь морской офицерский корпус в течение всей войны оставался почти нетронутым. Кадровый офицерский корпус в армии очень быстро растворялся в массе офицеров запаса и милиции и еще быстрее таял в огне кровопролитных боев начала войны. Активная агитация, поток новых впечатлений, постоянно вливавшийся в сознание войск, способствовал искоренению старых обид в сердцах многих воинов. Флот остался почти не тронутым войной. За исключением незначительных кадровых перестановок и присутствия военно-морских резервистов, призванных на службу с началом войны, изменений произошло немного. Когда грянула молния революции на флоте, людям некуда было деваться, куда прятаться от старых, болезненных вопросов, от старых обид и опасности давно отложенных расплат. Наоборот, с каждым последующим часом и каждым новым днем все служило напоминанием о горьком прошлом. Я совершенно уверен, что, если бы 27 февраля не произошло всеобщее крушение, до конца лета на флоте поднялся бы большой мятеж. Вся атмосфера на флоте, что касается людей, казалось была наэлектризована. Если в армии еще оставалось какое-то подобие авторитета и дисциплины, то на флоте они совершенно исчезли сразу же после краха старого режима. Если в армии командиры и офицеры всего лишь ставились под контроль, то на флоте они тотчас же брались экипажами под открытое или тайное подозрение. Офицерские помещения были немедленно преобразованы комитетами экипажей в тюремные камеры.
Бригада линкоров Балтийского флота
Морской офицер сказал мне:
— Утром Революции я вызвал своих людей, сообщил им о перевороте, объявил, что офицеры присоединились к Революции и перешли в подчинение Временного комитета Думы, и просил солдат сделать то же самое. Люди ответили: «Хорошо, как прикажете, ваше благородие». В тот же день, вечером, экипажи вызвали меня, потребовали сдачи моего кортика, заявили о своей верности Совету рабочих и солдатских депутатов и провозгласили власть своего комитета на корабле.
Все это, сопровождавшееся резней офицеров, происходило 28 февраля или 1 марта, до издания столь обсуждаемого «Приказа № 1».
Вообще события на Балтийском флоте хорошо иллюстрируют стихийность движения против офицерства. Здесь все произошло еще до того, как из какого-либо революционного центра Петрограда могли поступить какие-либо указания. Необходимо раз и навсегда покончить с глупой легендой о том, что крушение авторитета и дисциплины в армии и на флоте со всеми его трагическими последствиями последовало по какому-то сигналу Совета или от меня лично по согласованию с Советом. Все это ерунда и вымысел.
Анархия в армии была уже фактом, когда 3 марта к власти пришло Временное правительство. Это относилось и ко всей стране. Временное правительство не создавало анархии, а должно было только бороться с ее последствиями. Не играл сознательной роли и Совет рабочих и солдатских депутатов в разжигании развала и в движении против офицерства. Я подчеркиваю слово «сознательный», потому что Совет все же допустил некоторые роковые ошибки, связанные, однако, с условиями, сложившимися в петроградском гарнизоне в первые дни революции, ошибки, имевшие тяжелые последствия для всей армии.
Об этих условиях я уже упомянул вскользь, при описании первых четырех дней революции. Теперь я хочу вернуться к ним в деталях. Я говорил об исчезновении всех офицеров из казарм в Петрограде с началом восстания в гарнизоне. Я хочу показать теперь, как отразился этот факт в сознании и действиях всех революционных вождей в Таврическом дворце, от Родзянко до Стеклова включительно. Не надо забывать, что, хотя революция уничтожила царизм без труда и без серьезного сопротивления, действительные трудности сложившегося положения не могли быть известны нам в Таврическом дворце в тот день 27 февраля, когда все было в состоянии неопределенности. Мы не могли при данных обстоятельствах иметь ясного представления о ходе и вероятном исходе борьбы. Мы даже не знали, что происходит за пределами Петрограда, и не были уверены, что сама столица наша. Мы не имели ни малейшего представления о планах старого правительства, равно как и о настроении офицеров, особенно в тылу. Не было у нас и возможности выяснить, что означало исчезновение руководящего состава петроградского гарнизона. Был ли это страх, растерянность, пассивный уход со сцены в настороженном ожидании развития событий или нечто худшее?
Весь Таврический дворец не доверял петроградским офицерам в первый момент революции. Это исторический факт.
Обратите внимание на дух и содержание приказов и заявлений людей, принадлежащих к тому крылу Революции, которое совершенно противоположно позиции, занятой Советом. Например, 27 февраля Родзянко дал указание «офицерам петроградского гарнизона и всем офицерам, находящимся в Петрограде», призывая их явиться не позднее 2 марта в Военную комиссию Думы «для получения удостоверения на право беспрепятственного проезда» и выполнять распоряжения Комиссии по поводу организации войск, присоединившихся к народным избранникам для обороны столицы.
Инструкции Родзянко продолжались:
Всякая задержка с явкой офицеров неизбежно нанесет ущерб интересам офицерского сословия. В этот момент перед лицом врага, наносящего удар в самое сердце России и готового воспользоваться ее минутной слабостью, необходимо срочно приложить все усилия для восстановления организованности всех воинских частей. Кровь наших товарищей, павших за последние два с половиной года войны, возлагает на нас долг. Господа офицеры не теряют ни минуты драгоценного времени.
В тот же день появилась декларация полковника Энгельгардта, временного начальника Петроградского гарнизона, которая гласила:
…слухи, по поводу которых проведены расследования в двух полках, полностью безосновательны. Командующий Петроградским гарнизоном сим объявляет, что в отношении офицеров, которые предпримут подобные акты, будут применены самые решительные меры, вплоть до смертной казни.
Именно в это время полного отсутствия власти в петроградском гарнизоне появился знаменитый «Приказ № 1», вызвавший столько бурных дискуссий. Он остается и по сей день одним из главных пунктов обвинения со стороны русских реакционеров Временному правительству. «Приказ № 1», утверждают они, обнародованный якобы правительством, уничтожил армию. Суть дела такова: поздно вечером 1 марта делегация новообразованной солдатской секции Петроградского Совета предстала перед упомянутым полковником Энгельгардтом, полковником Генерального штаба и членом Думы, в канцелярии Военной комиссии Думы.
Посовещавшись с некоторыми членами Военной комиссии, полковник Энгельгардт отказался принять участие в составлении приказа, считая, что первый приказ по войскам Петроградского военного округа следует оставить новому военному министру, который, он считал, должен был приступить к своим обязанностям в течение дня или двух.