Сейчас модно не только в консервативных, но и в большевистских кругах иронически именовать меня «главным увещевателем».
Я не вижу ничего предосудительного, смешного или оскорбительного в этом термине. Ибо, если бы я был вынужден неделями посвящать себя инспектированию армии за армией, корпуса за корпусом и дивизии за дивизией, если бы вдобавок к постоянной работе военного министра на фронте я был бы вынужден тратить время впустую. в беседах с солдатами и в выступлениях перед многотысячным войском я делал это не по своей воле, а по настойчивым, а иногда и слезливым требованиям главнокомандующих.
Мне особенно запомнился случай на Галицком фронте, в районе 11-й армии, с одной гвардейской дивизией. Надежды на то что дивизию удастся привести в чувство не было. Требовалось не убеждение, а применение вооруженной силы. Осмотрев соседнюю дивизию и обратившись к войскам, я наотрез отказался от посещения этой дивизии, понимая, что вступать в дискуссии с ее большевистскими агитаторами было бы напрасной тратой времени. Старый, седой генерал, командир дивизии, приехавший пригласить меня в гости к своему командованию, потерял всякое самообладание, побледнел и задрожал.
— Господин министр, — взмолился он, — если вы не придете, они скажут, что это моя вина. Тогда мне не жить. Ради бога, приходите к нам.
Что мне оставалось делать, учитывая мою «слабость» и «безволие»? Естественно, я посетил безнадежно зараженную дивизию и в интересах безопасности командиров обратился к войскам, вполне сознавая бесполезность своих усилий в данном случае. Через несколько дней комиссар военного министра, прикомандированный к дивизии, был вынужден применить силу для ее роспуска, что и следовало сделать с самого начала.
Несомненно, положение командиров на фронте было совершенно невыносимым — командовать войсками, потеряв способность командовать; готовить солдатскую массу к действию в то время, когда всякая такая подготовка расценивалась солдатами чуть ли не как «измена новому порядку» и как «контрреволюция»; быть вынужденным терпеть поток ядовитой большевистской клеветы; почувствовать подозрительность представителей советской демократии — всего этого было достаточно, чтобы расшатать равновесие и вывести из себя любого человека. Добавьте к этому тот факт, что весной 1917 г. русское офицерство уже было сломлено и искалечено тремя годами ожесточенных, безуспешных боев, и вы получите некоторое представление о положении дел.
Революция повернулась спиной к кадровым офицерам. Возможно, это было исторически неизбежно, но чрезвычайно трагично для тех, кто был вынужден это пережить. И это, несомненно, оказало фатальное влияние на развитие событий Революции. Подавляющее большинство российского офицерства не принимало участия в подготовке Революции. Революционная буря застала их врасплох в большей степени, чем тех штатских, которые хоть в какой-то мере были способны чувствовать политические и социальные настроения страны. Но, как я уже сказал, психологически офицеры были готовы к разрыву с династией. По этой причине, хотя они и не приветствовали новое положение с радостью, но приняли его, во всяком случае, без сопротивления. Однако вскоре после этого каждый офицер прошел через то, что было повторением духовной трагедии Гучкова и его ближайших помощников. Было, однако, одно отличие, а именно — недоверие войск в окопах к своим офицерам выражалось не в резолюциях и заявлениях, а очень часто в прямых, жестоких и унизительных действиях.
Упав духом, как говаривал генерал Брусилов, вдруг заметив в солдате странное и даже враждебное существо, офицеры обратились за помощью к гражданскому тылу, надеясь найти там новую дорогу к солдатской душе.
Не раз я получал от различных командующих генералов срочные телеграммы с просьбой прислать в его войска комиссара, предпочтительно из числа бывших «политических преступников», которых нельзя было бы заподозрить в «контрреволюционных замыслах», даже когда они требовали бы восстановления дисциплины и призыва войска к действию.
Глава VIIIПервые поездки на фронт
После непродолжительных поездок на Кавказский фронт в самом начале войны и на Западный фронт в 1915 г. я вновь увидел армию в мае 1917 г. Отстроив в некоторой степени министерский аппарат и реорганизовав управление Петроградским военным округом, 7 мая я выехал в Галицию на Юго-Западный фронт, которым командовал генерал Брусилов.
Этот фронт после революционного взрыва сохранился лучше, чем какой-либо другой, но и здесь видна была ужасная картина разложения. Казалось, армия забыла врага и повернулась лицом внутрь страны, все ее внимание было приковано к тому, что там происходило.
Не было слышно ни треска пулеметов, ни артиллерийской канонады. Окопы были пусты. Вся подготовительная работа к наступательным операциям была прекращена. Тысячи неопрятных солдат посвящали свое время бесконечным митингам. Большинство офицеров выглядели совершенно сбитыми с толку. Местное галицийское население смотрело на это с удивлением и весельем.
Но за этой обескураживающей картиной разрушения уже зажигалась новая воля к действию. Подобно генералу Брусилову, офицеры, сохранившие самообладание и проигнорировавшие бесчисленные удары по самолюбию, продолжали с безмерным энтузиазмом и самопожертвованием трудиться над созданием новых духовных и человеческих контактов между командирами и войсками. С утра до ночи многие военачальники старались заслужить авторитет своих солдат, пытаясь убедить их в необходимости борьбы за сохранение страны и ее вновь завоеванной свободы. В том же направлении лихорадочно работали комиссары военного министерства и местные армейские комитеты. В целом армия в Галиции, хотя и не была способна к активным действиям, быстро развивала волю к действию.
Я помню армейское совещание в Каменец-Подольске, штабе генерала Брусилова. Огромный зал был заполнен сотнями солдатских делегатов, присланных из самых отдаленных уголков фронта. Я видел усталые лица, лихорадочные глаза, чрезвычайное напряжение. Было совершенно ясно, что стоящие передо мной люди, испытавшие сильное потрясение и, утратив способность нормально рассуждать, искали какого-то нового оправдания своему дальнейшему пребыванию в окопах. Слушая речи делегатов и представителей армейских комитетов, самого Брусилова и большевиков, которыми руководил впоследствии небезызвестный Крыленко, я чувствовал, что прикасаюсь рукой к самому сердцу армии. То, что переживала армия в то время, в самых сокровенных тайниках своего сознания, было великим, непреодолимым искушением, сопротивляться которому было превыше человеческих сил.
После трех лет жесточайших страданий миллионы солдат, измученных до последней степени муками войны, вдруг столкнулись лицом к лицу с вопросами: «Во имя чего мы должны умирать? И должны ли?»
Ставить эти вопросы человеку, который должен быть готов и желать умереть в любой момент, ставить перед ним заново и посреди войны вопрос о значении его жертвы, означало парализовать его воли к действию. Человек может терпеть войну и оставаться в окопах под артиллерийским огнем только тогда, когда он не рассуждает, когда он не думает о целях или, вернее, когда он одушевлен непоколебимым, почти автоматическим убеждением в неизбежности и необходимости жертвы ради уже ясной и установленной цели, уже не подлежащей обсуждению. Поздно думать о целях войны и строить «идеологию войны», когда тебя уже призывают останавливать вражеские пули.
Ни одна армия не может устоять перед таким искушением без тяжких последствий. Все остальное, что губило армию, — травля офицерства, мятежи, большевизация отдельных частей, бесконечные митинги и т. д., — было лишь болезненным выражением той страшной борьбы за жизнь, которая охватила душу каждого солдата. Он вдруг увидел возможность нравственно оправдать свою человеческую слабость, свое почти непобедимое, инстинктивное желание бежать из этих отвратительных, ужасных окопов. Для армии снова воевать значило заново победить животное в человеке, найти заново какой-то непререкаемый лозунг войны, который дал бы возможность снова всем смотреть смерти в лицо спокойно и неуклонно.
Керенский перед войсками. Лето 1917
Ради жизни нации необходимо было восстановить волю армии к смерти.
— Вперед, в бой за свободу! Я призываю вас не на пир, а на смерть!
Это были мои слова перед совещанием в Каменец-Подольске. Эти слова также были лейтмотивом всех моих выступлений перед войсками на передовых позициях.
— Мы призываем вас к социалистической революции! Мы призываем вас не умирать за других, а уничтожать других, уничтожать ваших классовых врагов в тылу!
Этот встречный лозунг Ленина нес в себе страшную силу, ибо он заранее оправдывал животный страх смерти, таящийся в сердце даже самых смелых. Она снабжала разум аргументами в поддержку всего темного, трусливого и корыстного в армии.
Нет ничего примечательного в том, что в конце концов, после месяцев ожесточенной борьбы, самые невежественные массы предпочли убийства и грабежи и пошли за вождями большевистской контрреволюции. Замечательна была могучая волна патриотического самоотречения, захлестнувшая армию на фронте летом 1917 г.
Между прочим, германский Генеральный штаб сразу почувствовал перемену на Русском фронте. Сразу после моего назначения военным министром переброска немецких войск с Восточного фронта на Запад была остановлена. К середине мая движение и сосредоточение немецких войск происходило в противоположном направлении.
В сопровождении нескольких офицеров генерал Брусилов и я на автомобиле осмотрели позиции. Нашей задачей было обследование тех сил, которые примерно через месяц должны были перейти в наступление. За два-три дня мы охватили десятки позиций.
Способ осмотра всегда был один и тот же: мы шли по строю, пробираясь в самое сердце рядов к импровизированной платформе. Когда мы поднялись на платформу, раздалась команда, и со всех сторон к нам устремились тысячи солдат, окружив платформу огромным кругом. Первыми выступили командиры, за ними делегаты комитетов. Потом приходил я, и тогда недовольная, колеблющаяся масса вооруженных людей в сером, сбитых с толку и измученных телом и духом, оживлялась какой-то новой жизнью. Их души воспылали энтузиазмом, доходящим порой до безумного экстаза. Не всегда было легко вырваться из этого бушующего людского моря в свой автомобиль и умчаться на следующий смотр.