Мой неожиданный ответ произвел трогательное впечатление на всех присутствующих. Сам солдатик стоял, дрожа, немой и бледный. А потом он упал в глубокий обморок. Вскоре я получил от его офицеров просьбу отменить приказ о его демобилизации. С ним произошла глубокая перемена. Теперь он был примером служения другим.
Из 12-й армии я направился в район 5-й армии[8], которой командовал генерал Юрий Данилов, который первые полтора года войны был генерал-квартирмейстером штаба великого князя Николая Николаевича, в то время Верховного главнокомандующего.
Генерал Данилов
Этот генерал обладал не только стратегическим талантом, но и значительной политической проницательностью. Он был одним из первых и немногих среди высших командиров, усвоивших новую солдатскую психологию на фронте, и сумел конструктивно сотрудничать со здоровым и патриотичным большинством его армейского комитета.
В то время генерал Данилов считал фронтовые комитеты очень ценными, так как в 5-й армии в начале лета возникла довольно сильная большевистская пропагандистская организация. Особенно деятельно в деструктивной работе этой организации, путем поощрения братания и сеяния вражды к офицерам, принимал участие некий доселе никому не известный полковой врач Склянский.
На большом собрании в Двинске представителей всех комитетов 5-й армии и в присутствии командующего и его штаба мне было предложено слово. Все, от командира до рядовых, ожидали, что «товарищ» Склянский, активно занимавшийся разглагольствованиями перед комитетом и солдатами, воспользуется случаем и вступит в словесную дуэль с военным министром.
Встреча продолжалась. Первым выступил командующий, затем руководители армейского комитета, за ними делегаты из окопов. Но Склянский промолчал. Он не только не проявлял желания разоблачать «империалистические» и «реакционные» усилия Временного правительства, но упорно стремился держаться как можно дальше от центра. Инцидент очень походил на повторение моего опыта с маленьким солдатом в 12-й армии.
И действительно, непонятное и необъяснимое молчание доктора окончательно разозлило солдат, особенно окопных, наиболее подверженных искушениям большевистской демагогии. Я наблюдал какое-то движение вокруг Склянского.
Вскоре мы заметили, что между ним и его соседями шел тихий, но довольно энергичный обмен репликами. Очевидно, доктора призвали сделать что-то, от чего он отказался.
Наконец стало ясен смысл этой сцена. Солдаты пытались заставить Склянского говорить. Постепенно его вытолкали к командирам.
Э.М. Склянский
— О нет, — услышали мы, — уж будьте так любезны, выступить здесь. Если все, что вы нам рассказали — правда, то нечего бояться. Сейчас мы послушаем, что вы хотите сказать.
«Товарищ» Склянский стоял, сконфуженно растерянный, среди взрывов смеха. Наконец, колеблющегося вождя мировой революции из 5-й армии вытолкнули на трибуну.
Он был вынужден говорить. То, что он сказал, было обычным большевистским вздором, но в его словах не было ни эмоций, ни огня, ни убежденности.
Конец эпизода был очень печальным для «товарища» Склянского и его лейтенантов. Его дуэль с военным министром стала известна всей армии, причем в довольно смешном для большевиков свете. Впоследствии отважный революционер Склянский стал помощником военного комиссара Льва Троцкого.
После поездки по фронту и двух вдохновенных дней в Москве я 1 июня вернулся в Петроград. Нужно было закончить какое-то важное государственное дело и вернуться к середине июня на Галицийский фронт для наступления.
Глава IXНаступление неизбежно
Мы уже не находим теперь того единодушия во мнениях относительно нашего наступления в июле 1917 г., которое господствовало тогда как в России, так и среди союзников. По-видимому, по недоразумению, некоторые даже считают это наступление последним ударом, уничтожившим русскую армию. Другие считают, что операция определялась не русскими национальными интересами, а была «продиктована» нам нашими союзниками. Третья группа склонна видеть в этом особое проявление «легкомыслия» и безответственности со стороны правительства, позволившего себе увлечься любовью к риторике.
Последнее мнение даже не заслуживает ответа. Дело в том, что возобновление активных действий русской армии после двухмесячного паралича было полностью продиктовано внутренним развитием событий в России. Правда, представители союзников настаивали на выполнении Россией хотя бы частично стратегического плана, принятого на Межсоюзнической конференции в Петрограде в феврале 1917 г. Но настояния союзников были бы напрасны, если бы необходимость наступления не была продиктована нашими собственными политическими соображениями. Настойчивость союзников (Франции и Англии) не сыграла роли хотя бы потому, что они уже не считали себя связанными какими-либо обязательствами перед Россией после революции. Как я уже сказал, германский генеральный штаб, остановил, согласно плану, все активные действия на Русском фронте, в результате чего наступило состояние фактического перемирия. План германского верховного командования заключался в том, чтобы за этим перемирием последовал сепаратный мир и выход России из войны. Попытки Берлина прийти к прямому соглашению с Россией начались еще в весной. Конечно, эти усилия не произвели никакого впечатления на Временное правительство и на всю русскую демократию, которые были настроены на скорейший мир, но общий, а не сепаратный. Однако фон Бетман-Гольвег, или, вернее, Людендорф, не теряли надежды на достижение целей Германии. Они устремили свое внимание на Советы.
Приблизительно в начале июня в Петрограде среди других иностранных социалистов, часто бывавших в России, появился один из лидеров швейцарской социал-демократической партии. Его звали Гримм. Несмотря на его определенную антисоюзническую позицию, Временное правительство разрешило ему въехать в Россию под гарантии, данные некоторыми руководителями Советов, которые придерживались твердой позиции в пользу продолжения обороны России. Однако по прибытии в Петроград Гримм сразу же начал пропаганду в прогерманском духе. Вскоре после этого мы перехватили адресованное Гримму письмо Гофмана из Швейцарского федерального совета, в котором в качестве инструкции Гримму говорилось:
«Германия не будет предпринимать наступления на Восточном фронте, пока остается возможность соглашения с Россией».
Таким образом, нельзя было рассчитывать на новый удар со стороны Германии, который непременно привел бы русскую демократию, мечтающую о мире, к осознанию горьких фактов положения. Необходимо было сделать выбор — смириться с последствиями фактической демобилизации русской армии и капитулировать перед Германией или взять на себя инициативу в военных действиях. Отказавшись от идеи сепаратного мира, который всегда является несчастьем для страны, его заключающей, возврат к новым действиям стал неизбежен. Ибо никакая армия не может оставаться в бесконечной праздности. Армия не всегда может быть в состоянии сражаться, но постоянное ожидание предстоящих действий составляет основное условие ее существования. Сказать армии посреди войны, что она ни в коем случае не будет вынуждена сражаться, значит превратить войска в бессмысленную толпу, бесполезную, беспокойную, раздражительную и потому способную на всякие излишества. По этой причине и для того, чтобы уберечь внутреннюю часть страны от серьезной волны анархии, грозившей нахлынуть с фронта, нам надлежало, прежде чем приступить к главной задаче реорганизации армии и систематического сокращения и приспособления ее регулярных формирований, сделать из нее еще раз армия, т. е. вернуть его к психологии действия — немедленного или предстоящего в ближайшем будущем.
Русская армия была, конечно, уже не в состоянии в какой-либо мере осуществить выработанный в январе план генерального наступления. Если за три года, предшествовавших революции, русским войскам не удалось одержать ни одной решительной победы над немецкими армиями (победы были только на австро-галицком и Кавказском фронтах), то совершенно напрасно было думать о победе теперь, летом 1917 г.
Но победа нам и не требовалась! Как категорически заявил президент Вильсон перед Конгрессом, именно русская Революция позволила Америке вступить в войну и, таким образом, коренным образом изменить соотношение противоборствующих сил в войне. Уже в январе 1917 г. военная обстановка вынуждала Россию и ее союзников направить всю свою энергию на окончание войны к осени 1917 г. Но летом 1917 г. было необходимо всего лишь продержаться до прибытия на Западный фронт американской армии со всеми ее огромными ресурсами. Эта общая союзническая задача выразилась для России в новой стратегической цели: от нас требовалось уже не начать общее наступление, а вынудить немцев держать как можно больше дивизий на Русском фронте до окончания кампании 1917 г., т. е. до осени. Как я покажу позже, эту задачу революционная Россия выполнила полностью, и все рассуждения английских и французских политиков о том, что не только большевики, но и Временное правительство и Россия вообще не выполнили обязательств перед правительствами союзников и тем самым нанесли удар по общему делу союзников, являются либо серьезной ошибкой, либо сознательной фальсификацией фактов, противоречащей всем представлениям о честности и чести в международных отношениях.
Вообще союзники на протяжении всего существования Временного правительства, к которому они относились критически, не поняли, что материальное ослабление России после падения монархии в полной мере компенсировалось влиянием русской Революции на внутреннее положение Германии, Австрии, Болгарии и Турции.
Самым важным следствием русской Революции, на мой взгляд, было коренное изменение отношения и настроений славянского населения Австрии, а также резкое изменение ориентации польских легионов Пилсудского, которые вплоть до момента русской Революции сражались в рядах австро-венгерской армии против России и ее союзников.