Отъезд царя и его семьи в Тобольск состоялся в ночь на 1 августа. Все приготовления к моему удовольствию были завершены, и около одиннадцати часов вечера, после заседания Временного правительства, я отправился в Царское Село для наблюдения за отъездом. Сначала я обошел казармы и осмотрел гвардейцев, выбранных самими полками для сопровождения поезда и охраны царя по прибытии его в пункт назначения. Все были готовы и казались веселыми и довольными. По городу ходили смутные слухи об отъезде, и с раннего вечера вокруг дворцового парка стали собираться любопытные зеваки. Во дворце шли последние приготовления. Багаж вывозили и хранили в автомобилях и т. д. Мы все были на взводе. Перед их разлукой я разрешил государю увидеть его брата Михаила Александровича. Естественно, я должен был присутствовать при этой беседе, хотя мне это и не нравилось. Братья встретились в кабинете императора около полуночи. Оба выглядели очень взволнованными. К ним вернулись все переживания последних месяцев. Они долго молчали, а потом завели непринужденный, обрывочный разговор, характерный для таких торопливых бесед: «Как Алиса?» — А как мама? — спрашивал великий князь и т. д. Они стояли лицом друг к другу, все время ерзая, и иногда один брал другого за руку или за пуговицы мундира.
— Могу я увидеть детей? — спросил меня Михаил Александрович.
— Нет, — ответил я. — Я не могу продлить встречу.
— Очень хорошо, — сказал великий князь своему брату. — Поцелуй их за меня.
Они начали прощаться друг с другом. Кто бы мог подумать, что это была их последняя встреча!
Эта необычная и волнующая ночь, казалось, пробудила озорство в юном сыне царя. Пока я сидел в кабинете императора, отдавая последние распоряжения и ожидая известий о прибытии поезда, я слышал, как юноша шумно бегает, пытаясь пройти по коридору туда, где я был, чтобы посмотреть, что происходит. там.
Время шло, а поезд с Николаевской железной дороги все не приходил. Служащие колебались с составлением поезда и откладывали выполнение приказов до получения подтверждения от какого-либо надежного органа. Когда поезд прибыл, уже рассвело. Мы подъехали к тому месту, где он ждал, сразу за Александровским вокзалом. Мы заранее договорились о порядке рассадки в вагонах, но в последний момент все запуталось.
Впервые я увидел бывшую императрицу просто как мать, встревоженную и плачущую. Сын и дочери, казалось, не очень возражали против отъезда, хотя и они были взволнованы и нервничали в последний момент. Наконец, после того, как были сказаны последние напутствия, автомобили двинулись вперед, впереди и сзади двигался казачий конвой. Когда колонна выехала из парка, уже ярко светило солнце, но, к счастью, город еще спал. Подойдя к поезду, мы проверили список ехавших. Еще одно прощание, и поезд ушел. Они уезжали навсегда, но никто не предвидел страшного конца, который их ждал.
Я должен вернуться к разговору с Александрой Федоровной. В соседней комнате ждала старая госпожа Нарышкина (которая, кстати, считала бывшую императрицу виновником всех бед России и «Никки»). Разговор мы вели по-русски, на котором Александра Федоровна говорила нерешительно и с сильным акцентом. Вдруг ее лицо вспыхнуло, и она вспыхнула:
— Я не понимаю, почему люди говорят обо мне плохо. Мне всегда нравилась Россия с тех пор, как я впервые приехал сюда. Я всегда симпатизировал России. Почему люди думают, что я на стороне Германии и наших врагов? Во мне нет ничего немецкого. Я англичанка по образованию, и мой язык — английский.
Она так разволновалась, что было невозможно продолжать разговор. Возможно, она думала тогда, что ей нравится Россия, но, по правде говоря, она не произвела на меня впечатления искренней. Я прекрасно знал, что она никогда не любила Россию. Я полагаю, что, несмотря на мой тщательный подход к предмету, она поняла, что я пытался узнать от нее все, что мог, о той роли, которую ее окружение сыграло в планировании сепаратного мира.
Как я уже сказал, мне так и не удалось толком понять Александру Федоровну и узнать, каковы были ее истинные цели, но из членов ее круга, которых я встречал (Воейкова, Вырубова, Протопопов), она была, несомненно, самой умной и самой сильной, и никто не мог сделать из нее дурака. Поскольку я никогда не видел Распутина, я не могу судить о том, каким влиянием или, вернее, какой гипнотической силой он обладал. Но, как он ни был умен, этот негодяй был все-таки неграмотным мужиком, и хотя его хитрость могла сделать его прекрасным толкователем чужих планов и происков, но своей политической программы у него не могло быть. Однако я точно знаю, что он с самого начала был инстинктивно и яростно против войны. Накануне объявления войны император отправил Распутину телеграмму с вопросом, что ему делать. Распутина незадолго до этого пырнула ножом одна из соблазненных им женщин и он лежал больной в Покровском, его родной деревне на реке Иртыш, недалеко от Тобольска. Копия его ответа государю попала в руки моему другу Суханову, члену Думы из Тобольска. Точных слов ответа я не помню, но суть его была такова: «Не объявлять войны. Народ снова завопит: «Долой это!» и «Долой это!» Ты и твой наследник ничего хорошего из этого не получите».
Распутин в больнице после первого покушения. Лето 1914 года
Известно, что приказ о мобилизации от Николая II пришлось добиваться великому князю Николаю Николаевичу чуть ли не силой. Я не сомневаюсь, что телеграмма Распутина в значительной степени объясняла нежелание царя. Я пришел к выводу, что Распутин, выступавший против войны, поскольку он инстинктивно чувствовал ее неизбежные фатальные последствия для Романовых, был хитрым орудием тех, кто был заинтересован в продвижении политики сепаратного мира. Ясно, что кто-то более умный и сведущий в политике, чем все эти Вырубовы и Протопоповы, использовал их для продвижения своей политики. Я не знаю, кто был этот человек. Во всяком случае достоверно известно, что Александра Федоровна руководила государственными делами в последние месяцы самодержавия, что она была настоящей правительницей страны. Стоило только заглянуть в книгу посетителей Александровского дворца и посмотреть, кто были те люди, которые посещали императрицу, чтобы понять ту роль, которую она играла в государственных делах. Несомненно также, что она ясно видела, что состояние страны делает невозможным продолжение войны и сохранение старых методов управления дома. Сама ли она решила заключить мир с Германией и избрала для этой цели правительство Протопопова, Беляева, Щегловитова, Штюрмера и других, или кто-то за ней вдохновил ее образ действий, более или менее безразлично. Выдающимся фактом является то, что она была де-факто глава правительства, которое вело страну прямо к сепаратному миру. Был ли кто-либо из членов кружка Распутина-Вырубовой на самом деле германским агентом, неизвестно, но несомненно за ними скрывалась целая немецкая организация, и они, во всяком случае, были вполне готовы к приему денег и всяких подарков.
Глава XIIIМосковское совещание
Кризис революции, о котором говорил Церетели в день образования второго коалиционного кабинета Временного правительства, был на самом деле кризисом государства. Это была, как уже указывалось, победа государства. Российская демократия вышла из скорлупы Совета. Ее голос зазвучал повсюду — в городских управах, земствах, кооперативах, профсоюзах и т. д. Снова зазвучал и голос замолкших доселе организаций имущих, мещанской России. Правительство, опиравшееся на страну, чувствовало потребность в органе общественного мнения, выражающемся организованно. По техническим причинам и из-за недавнего кризиса кабинета созыв Учредительного собрания, назначенный на 30 сентября, пришлось отложить до 3 декабря.
Это был слишком большой интервал. Новый съезд Советов был бы недостаточен, ибо его мнение меньше, чем когда-либо, считалось бы мнением всей России. В самом начале кризиса кабинета, сразу после отставки князя Львова, Временное правительство решило созвать в Москве Всероссийское государственное совещание с целью найти в нем новую опору для укрепления правительства. Теперь мы больше не сталкивались с этой необходимостью. Правительство обрело новую уверенность и почувствовало свою силу. Тем не менее оно сознавало необходимость провести, так сказать, инвентаризацию политических сил нации, четче определить соотношение их весов в нации и дать самим политическим партиям, Советам и другим организациям возможность почувствовать рост общественных сил и общественной организации в стране. Поэтому новый коалиционный кабинет сразу после своего формирования утвердил план созыва Московского государственного совещания. Дата встречи была назначена на 13 августа.
В день открытия совещания Большой театр в Москве был заполнен тысячами людей, представлявших самые лучшие элементы политической, социальной, культурной и военной России. Лишь жалкая кучка монархистов и большевиков, фактически загнанных в подполье, не прислала своих представителей на это, поистине всероссийское совещание.
Большевики даже пытались организовать в Москве всеобщую забастовку в знак протеста против «реакционного собрания», которое должно было продемонстрировать лояльность «подданных России» «диктатору Керенскому». В крайне правых кругах также шептались: «Керенский едет в Москву короноваться». И действительно, под гром ораторских речей в большом зале Большого театра, в фойе и за кулисами рождалась, как мы вскоре увидим, безумная идея диктатуры. Человеком, который должен был носить диктаторскую мантию, был генерал Корнилов, человек храбрый на войне, но совершенно несведущий в политике.
Внешне совещание представляло собой интереснейшую картину. От сцены к главному входу шел средний проход, разделявший совещание на две равные части: слева демократические силы, крестьянство, Советы, социалистическая Россия, а справа — Россия либеральная, буржуазная, имущая, капиталистическая. Армия была представлена слева армейскими комитетами, а справа членами командного состава. Прямо напротив главного входа, на сцене, заседало Временное правительство. Мое место было ровно посередине. Слева от меня были министры-демократы-социалисты. Справа от меня были министры от буржуазии. Временное правительство было единственным центром, объединявшим обе России в одно целое. В этом центре я был математической точкой единства.