Таким образом, торжество великокняжеской власти заключалось в укреплении семейно-родовой собственности. В русском средневековом обществе с его традиционализмом в социальных отношениях не возникало (да и не могло возникнуть) идеи об отказе от этой формы собственности, тем более что «удел» отождествлялся с «благословлением», а «благословление», особенно в великокняжеской семье, играло большую роль в осознании прав на законное существование.
Оценка характера удельно-вотчинной системы так или иначе определяла в отечественной историографии существо концепций исторического развития средневековой России. Однако, как это ни парадоксально, специальных работ, посвященных истории самой системы на всем протяжении ее существования, нет, если не считать статей, содержащих анализ частных вопросов (Алексеев Ю.Г. Духовные грамоты князей Московского дома XIV в. как источник по истории удельной системы // ВИД. 1987.Т. 18. С. 93-110). В.О. Ключевский едва ли не первым в исторической науке дал полное объяснение тому, что собой представлял «удельный порядок». «Удельный порядок зародился в тот момент, когда княжеская волость усвоила себе юридический характер частной вотчины привилегированного землевладельца» (Ключевский В.О. Боярская дума Древней Руси. 5-е изд. Спб., 1919. С. 90). Итак, «удел» — это привилегированное владение (вотчина). Н.П. Павлов-Сильванский развил мысли В.О. Ключевского для обоснования концепции российского феодализма. Вопрос о сути уделов стал для ученого основополагающим при конструировании русской модели феодальных отношений. Он писал о работах В.О. Ключевского: «Истинно феодальная черта крайнего раздробления суверенной власти вырисовывается в рельефно им изображенном дроблении Северо-Восточной Руси на множество уделов». Полагая, что «в удельном нашем порядке не надо было искать феодализма, чтобы его найти», Н.П. Павлов-Сильванский заключал: «Выдвигая на первый план лежавший в основе западноевропейского сеньерального режима факт соединения правительственной власти с крупным землевладением, мы имеем полное право подвести под понятие такого режима и мелкий княжеский удел, рассмотренный проф. Ключевским». Разумеется, Павлов-Сильванский не оставил без внимания и такое признание ученого: «Феодальный момент можно заметить разве только что в юридическом значении самого удельного князя, соединявшего в своем лице государя и верховного собственника земли». Суть сюзеренно-вассальных связей в Западной Европе и в России едина, полагал Павлов-Сильванскнй: «Мы найдем, что отношения наших бояр к князю не только по существу были одинаковыми с отношениями вассалов к сюзеренам, но и обозначались одним термином: служить (servire), служба (servitium), слуга (vassus); что земля, данная «слуге», у нас называлась жалованьем, т.е. словом, тождественным по смыслу с западным «beneficium»; наконец, что свободный договор боярской службы закреплялся у нас обрядом челобитья, точно соответствующим вассальному коленопреклонению и вручению...» (Павлое-Сильванский Н.П. Феодализм в Древней Руси. М., 1988. С. 30-43). Уже стало традицией рассматривать политическую историю средневековой России во взаимоотношении с проблемой существования уделов. «Политика Ивана Грозного относительно уделов, — писал С.Б. Веселовский, — была порождением политики в этом деле деда и отца. Уделы, утратившие в XV в. характер государственных образований и всякое политическое значение, в XVI в. становятся привилегированными владениями, которые с течением времени утрачивают свои привилегии. С этой точки зрения отмирание удельных порядков в XVI в. можно рассматривать как часть более общего и более важного процесса — развития центральных и местных органов власти» (Веселовский С.Б. Последние уделы. С. 122). Утверждая, что удел «в собственном смысле слова был долей члена рода в родовом имуществе», С.Б. Веселовский не уточнял, что понимать под словом «род» (одна семья, несколько семей). Главным признаком «удела» историк считал его размер и степень зависимости от центральной власти: «Дмитрею [Угличскому. — А.Ю.] был дан всего один город и управление им было вверено не его матери-опекунше, а царским дьякам и приказным». Потому-то «последний удел московских Рюриковичей был по существу жалким подобием прежних действительных уделов» (Там же. С. 112). Уделами С.Б. Веселовский считал и владения служилых князей. Он писал: «В мае 1571 г. он [И.Д. Бельский. — А.Ю.] задохнулся со всей своей семьей в погребе, во время страшного пожара Москвы, вызванного набегом крымского хана Девлета. Таким образом Луховский удел как выморочный был присоединен к великому княжению» (Там же. С. 117).
По отношению к нему Луховский удел является «в собственном смысле» уделом? Федор Иванович Бельский, приехавший на Русь в 1482 г., был потомком Ольгерда и не имел прямой родственной связи с Калитичами. Луховское владение его внука И.Д. Бельского могло быть уделом «в собственном смысле» лишь по отношению к родовой собственности князей Бельских. Правда, С.Б. Веселовский отмечал, что по «своей жене, княгине Марфе Васильевне Шуйской, правнучке великого князя Ивана III, Иван Дмитриевич Бельский был в родстве с царем Иваном (по тогдашним счетам родства княгиня Марфа была племянницей Ивана Грозного)». Но подобная родственная связь не редкость в окружении государя. Может ли это служить достаточным основанием для наделения удельными правами? Ведь по логике вещей получается, что давая высокородному служилому человеку права на удельное владение, власть должна была его самого как бы «вводить» в великокняжескую семью. На деле же, с конца XV в. любой боярин — лишь холоп государев, и, по горькому замечанию И.С. Пересветова, «иного имени не прибудет». Осталось неясным, что роднило сами уделы с «остатками» удельных порядков. Семантико-терминологическая путаница характерна для позднейших работ, посвященных политической борьбе в XV-XVI вв. А.А. Зимин определял «удел» несколько иначе, чем С.Б. Веселовский: это — «часть общерусских земель, завещанная великим князем своим потомкам (как правило, детям)» (Зимин А.А. Россия на пороге нового времени: Очерки политической истории первой трети XVI в. М., 1972. С. 402, 403). Однако А.А. Зимин, как и С.Б. Веселовский, не стал строго следовать определению, настаивая на том, что великокняжеская власть осознанно вела борьбу против удельной системы как таковой. Выходит, власть боролась сама с собой: ведь достаточно не завещать уделы — и нет системы. Глубоко и точно определяя разницу между удельным князем и служебным, А.А. Зимин тем не менее не отказался от традиционной интерпретации главного признака «удельности». Говоря о князьях стародубских, он писал: «Их владения по размерам и военно-политическому значению мало чем уступали уделам, да и формально они принадлежали к князьям московского дома» (Там же. С. 403).
Итак, исследователь сам вправе оценить степень привилегированности того или иного владения и затем решить — удел это или нет. При таком подходе трудно обнаружить объективную почву для концептуальных споров. Наглядно это видно на примере дискуссии о направленности опричнины. Первым, кто обратил внимание на ее антиудельный характер, был С.М. Каштанов (К изучению опричнины Ивана Грозного // ИС. 1963. № 2. С. 116-117). А.А. Зимин развил эту идею, придав ей законченный вид. «Основной смысл опричных преобразований сводился к завершающему удару, который был нанесен последним оплотам удельной раздробленности» (Зимин А.А. Опричнина. С. 477). Владимир Старицкий возглавлял антиправительственные силы, но опричнина была направлена не столько против лиц, сколько против порядков — существования удельной децентрализации. Глубинная суть спора — в определении, что есть удел. «Последним» историк назвал Старицкий удел. А почему не Угличский? Ученый вслед за С.Б. Веселовским разграничивал понятия: уделы — «форпосты» и уделы — «остатки». Р.Г. Скрынников возразил: «Почему из всех удельных князей только один Старицкий выступает как проводник удельной раздробленности и децентрализации в период опричнины?» (Скрынников Р.Г. Опричнина и последние удельные княжения па Руси. С. 153). По его мнению, «уделы составляли основу самого существования аристократической Боярской думы, высшего органа в политической системе феодальной монархии XVI в.». Скрынников тоже близок к Веселовскому в понимании удела, но приходит по сравнению с А.А. Зиминым к другой оценке опричнины. Как и Веселовский, он не различает уделы членов великокняжеской семьи и крупные уделы служилых князей. Р.Г. Скрынников и А.А. Зимин едины в понимании того, что критерием удела является его размер. Разница — в оценках, что считать большим, а что малым. Например, «удел» М.И. Воротынского Скрынников называет «великими вотчинами». Спор о направленности опричнины в рамках такого общего подхода неразрешим в принципе. «Удельность» владения определяется на глаз самим исследователем сообразно его общим представлениям о ходе политической борьбы в XVI в.
Могла ли великокняжеская власть осуществлять осознанно «борьбу за ликвидацию удельной системы»? Сразу же возникает вопрос к вопросу: а какая удельная система имеется в виду? Та, что обычна для любого семейно-родового владения, или та, что представлена родовой собственностью великокняжеской семьи? Но могла ли верховная власть бороться сама с собой? В XVI в. в России не было даже зачатков майората, не говоря о том, что и в XVIII в. этот европейский порядок не утвердился, уступив натиску семейно-родовых отношений.
Этот тип отношений власти и собственности в представлениях современников таков по природе своей, что едва ли верно говорить о существовании на Руси феодальных отношений[339]. Подобная интерпретация явно противоречит выявленным данным. Также обстоит дело и с «феодальным иммунитетом» в средневековой Руси. Сама иммунитетная система существовала, но закрепляла правопорядок «по горизонтали» в условиях, когда земля передавалась верховной властью во владение на правах временного пользования («пожалования»). Действуя «по горизонтали» (защищая пожалованные владения от покушений со стороны), иммунитет не был — да и не мог быть — зашитой в отношениях «по вертикали». Другой «феодальный институт», местничество, большинством ученых признается уникальным. Местничество как система «замещения должностей и служебного функционирования высших рангов служилого сословия в государстве — чинов государева двора»