Грамота не могла появиться раньше мыслящего человека, и потому она «мудрость многа», познанием которой люди приходят «в страх Божий и в древнее свое достояние, первородия обновление, Божия благословления и сынотворения». Грамота делает тайное явным: она «неразумию разрешение, истинне свобождение»[476]. Наконец, грамота «есть самовластие, умнаго волное разумение и разлучение добродетели и злобы»; в подобного рода «разлучении» открываются перед человеком только два пути: либо в ад, либо в рай. От человека зависит, что он сам предпочтет: соединиться с Богом или испытать самое тяжкое наказание из всех возможных — навсегда с Ним разлучиться.
Хотя в «Беседе о учении грамоте» уже не повторяются еретические рассуждения автора «Написания» (о том, например, что Бог создал человека смертным), пафос этого сочинения тот же. «Грамота есть умение человеческое и не может ея минути ничтож еж что ни предано уму человеческому, кроме тех о них же не повеле Господь: мудрствовати и пытати и глаголати. А еж что предано уму человеческому и что повеленно гляголати и творитн и проповедати божественным книгам, по заповедем Господним и по правилом святых апостол и святых отец, то все грамотою известуется в лепоту и глаголется невозбранно».
Как видим, и вполне ортодоксальное сочинение содержит в себе главный идейный компонент: грамота открывает путь к постижению «веры христианской» и ведет к спасению личности на Страшном Суде. Автор «Беседы» считал, что в человеке следует «разумети образ святыя и животворящия неразделимыя Троица, Отца и Сына и Святаго Духа. Первое — душа, второе — ум, третие — слово и разуличитис друг от друга не могут. Не может душа пребыти без ума и слова в человеце, сице ж не пребывает и слово без душа и ума в человеце, такоже и ум не пребывает без души и слова в человецех». Как в «Написании», так и в «Беседе» не отрицается, что мудрым человек может быть и без знания грамоты, но путь христианской жизни связан все же с познанием Бога: «Грамота имеет в себе два уклонения, понеж мудрым дается на спасение душевое и на всякий благопотребный богоугодный успех, — безумным ж и слабоумным и неистовым на горшую погибел и на конечное искоренение, и на вечное мучение»[477].
Во второй части «Лаодикийского послания», пожалуй, самой загадочной, раскрывается, судя по всему, не тайнопись, а нечто более существенное для средневекового человека, ищущего в буквах сакрального текста не только явный, но и скрытый смысл. Буквы, например, чаше всего определяются как «плоть и сила» или «душа и сила», что наводит на мысль об уподоблении букв славянского алфавита человеческому «жительству», в котором вопросы бытия плоти и духа занимают главное место. Подобного рода антропологическая грамматика, возможно, приучала к глубокому осмыслению как самого чтения букв, так и их написания. Ведь буквами, а также звуками их, проложены тайные пути либо к Богу, либо к дьяволу...
Пятая строка:
«Мудрости сила — фарисейство жительство».
Эта строка вызвала особую трудность в понимании текста. Уже между второй и третьей строками обнаруживался для историографии и переводчиков текста семантический «разрыв», так как под словом «пророк» понимался лишь образ, а не личность; «положительное отношение» к фарисейству добавляло тумана и нарушало смысловое развитие сюжета. Я.С. Лурье считал эти слова о фарисействе самыми трудными[478]. А.И. Клибанов также недоумевал: «Наиболее озадачивающим является понятие о фарисействе, соседствующее в «Лаодикийском послании» с понятиями «мудрости» и о «жительстве». Хотел ли автор «Послания» придать фарисейству положительное значение, усматривая в нем источник мудрости?..[479]
Между тем смысл этой фразы органичен и не должен вызывать никаких эмоций, ибо апостол Павел, как известно, был мудрецом-фарисеем, т.е. принадлежал к фарисейству и был его ярким выразителем... «Крест — православным жительство», — одно из основных лексикографируемых значений выделенного нами слова: духовное существование. Апостол Павел говорил о себе на суде перед царем Агриппой: «Житие убо мое еже от юности, исперва бывшее во языце моем во Иерусалиме, ведят вси иудеи: Ведяще мя исперва, аще хотят свидетельствовати, яко по известней ереси нашея веры жих Фарисей...» (Деян. 26. 4-5).
Шестая строка:
«Пророк ему наука».
Теперь, думается, ясно, что сама судьба пророка — наука «фарисейству жительства». Ведь Павел познал наставление иное — Божественное. Автор «Лаодикийского послания» поясняет в седьмой строке, какова эта наука:
«Наука преблаженная».
Такая наука дарует благодать — веру в Христа.
Савл был фарисей, «книгочий», знавший только мудрость ветхозаветную[480]. Когда же он стал Павлом, он сам определил разницу между мудростью человеческой и премудростью Божией. «Не посла бо мене Христос крестити, но благовестити, не в премудрости слова, да не испразднится крест Христов. Слово бо крестное погибающым убо юродство есть, а спасаемым нам сила Божия есть. Писано бо есть: погублю премудрость премудрых, и разум разумных отвергу. Где премудр; где книжник; где совопросник века сего; не обуи ли Бог премудрость мира сего» (1. Кор. 1. 17-20).
Восьмая строка:
«Сею приходит страх Божий».
Верить в Христа — значит испытывать страх Божий, ибо каждому уготован «конечный» Суд, после которого решится судьба грешников и праведников: одним будет уготовано мучение ада, другим — соединение с Богом.
В книге Иова ставится вопрос: рудокоп находит сокровища в земле, но где же «мудрость обретается», где «место разуму»? Ответ выражен предельно ясно: «...страх Господень есть истинная премудрость, и удаление от зла — разум» (Иов. 28. 28). «Начало мудрости — страх Господень; разум верный у всех, исполняющих заповеди Его» (Пс. 110. 10). К верности в исполнении заповедей, составляющих Истину (или в понимании людей того времени «веру христианскую»), ведет человека «разум духовный». Иначе говоря, «разум верный» — само знание заповедей Божьих и следование им во спасение души («...то уразумеешь страх Господень и найдешь познание о Боге. Ибо Господь дает мудрость; из уст Его — знание и разум; Он сохраняет для праведных спасение; Он — щит для ходящих непорочно...» (Притч. 2. 5-7). В Книге Притчей Соломоновых находим: «Страх Господень — ненавидеть зло, гордость и высокомерие и злой путь и коварные уста я ненавижу. У меня совет и правда; я разум, у меня сила» (Притч. 8. 13-14). Без страха Божьего не может быть спасения личности на Страшном Суде: «Страх Господень — слава и честь, и веселие и венец радости. Страх Господень усладит сердце и даст веселие и радость и долгоденствие. Боящемуся Господа благо будет напоследок, и в день смерти своей он получит благословение. Страх Господень — дар от Господа и поставляет на стезях любви. Любовь к Господу — славная премудрость, и кому благоволит Он, разделяет ее по Своему усмотрению. Начало премудрости — бояться Бога, и с верными она образуется вместе во чреве. Среди людей она утвердила себе вечное основание и семени их вверится. Полнота премудрости — бояться Господа; она напояет их от плодов своих: весь дом их она наполнит всем, чего желают; и кладовые их — произведениями своими. Венец премудрости — страх Господень, произращающий мир и невредимое здравие; но то и другое — дары Бога, Который распространяет славу любящих Его. Он видел ее и измерил, пролил как дождь ведение и разумное знание и возвысил славу обладающих ею. Корень премудрости — бояться Господа, а ветви ее — долгоденствие. Страх Господень отгоняет грехи; не имеющий же страха не может оправдаться (Сир. 1. 11-21)». «Страх Господень» в тексте Священного Писания — образ многомерный, обладающий своим лексико-семантическим полем. Его контуры определяются таким синонимическим рядом: страх Божий — это само «начало премудрости», ее «полнота» и «венец».
Девятая строка:
«Страх Божий начяло добродетели».
Страх Божий — важнейший компонент в смысловых структурах русского средневековья. Характерно, что в тексте «Домостроя», воплотившем в себе наиболее актуальные значения общественного сознания, постоянно твердится, что страху Божьему надо «учить», и такая учеба ведет к добродетелям: «...да наказав примолви и жалуи и люби ея тако же и детеи и домочатцов своих учи страху Божию и всяким добрым делом понеже тебе о них ответ дати в день Страшного Суда аще по нашему наказанию и по сему писанию учнете жити велию благодать от Бога обрящете и жизнь вечную наследите...»[481]. Мотив учебы особенно интересен, если иметь в виду, что второй частью «Лаодикийского послания» были буквы алфавита и их символические смыслы. В главе 22-й «Каковы люди дерьжать и как о них промышлять во всяком учении, и в божественных заповедеи, и в домовом строении» раскрывается связь между страхом Божиим, разумом, добродетелью и ответственностью, которую понесет каждый пред Христом в Его Второе Пришествие: «А людеи у собя добрых дворовых держати чтобы были рукодельны кто чему достоин и какому рукоделию учен, не вор бы не бражник не зерьщик, не тать не разбоиник, не блудник не чародеи, не кормчит, не оманьщик, всякои бы человек у доброго государя научен страху Божию, и вежьству и смиренью и всяким добродетелем...»[482]. Как видим, страх Божий предшествует в учебе «вежьству», добродетелям, — его первопричинность в воспитании христианской личности постоянно подчеркивается составителем «Домостроя», который отдает себе отчет в том, что разум человеческий, или дух, дан человеку для правильного выбора между добром и злом, между Богом и дьяволом.