влена. Воспоминания Горсея частично публиковались уже при жизни автора. — См.: Горсей Джером. Записки о России. XVI — начало XVII в. М., 1990.
Царские казни не воспринимались современниками только как жестокость. Источники фиксируют, что «язык» опричных казней был им понятен. А.М. Курбский, призывая царя покаяться, писал в третьем послании, что «Господь повелевает никого же прежде Суда [Страшного. — А.Ю.] осуждати»[743].
Представленный выше материал ничего окончательно не доказывает, указывая лишь на весьма вероятную связь большинства опричных казней с эсхатологической идеей. Этот материал заставляет задать два важных вопроса, ответы на которые, возможно, и помогут понять действия царя. Итак, в чем же заключалась суть ожиданий Страшного Суда на Руси в XVI в.? Как эти ожидания соотносились с осмыслением функций великокняжеской власти?
Чем ближе был 1492 год[744], тем больше накалялась атмосфера. Новгородские еретики (или те, кого обвиняли в ереси) мрачно намекали на исход суда Божьего: «Только изойдут лета, и мы-деи будем надобны». Главный гонитель ереси, новгородский архиепископ Геннадий, завидуя испанской инквизиции, мечтал о расправе с инакомыслящими еще до Второго
Пришествия. В 1490 г. на церковном соборе еретики были осуждены и многие из них сурово наказаны. В одном из публичных наказаний еретиков их недвусмысленно сравнивали с воинством сатаны.
Семитысячный год завершился, а день сменялся ночью и солнце светило по-прежнему[745]. Отравляющее неверие вторгалось в души людей. Иосиф Волоцкий упрекал митрополита Зосиму в том, что даже он был поражен этим страшным вирусом и якобы говорил: «А что то Царство небесное? А что то Второе пришествие? А что то въскресение мертвым? Ничего того несть, — умерл, кто ин, то умер, по та места и был»[746]. Впрочем, временное затишье сменялось волнами новых ожиданий[747].
Церковь готовилась к тому случаю, если ожидаемое Событие не состоится: ведь «никто не весть числа веку», кроме Бога Отца. От имени митрополита было написано «Изложение пасхалии». 27 ноября 1492 г. на церковном соборе Зосима изложил пасхалию на 20 лет. Церковь всячески опровергала ту мысль, что конец пасхалии указывает на кончину мира: «Смиренный Зосима, митрополит всея Русии, трудолюбно потщався написати пасхалию на осьмую тысячу лет, понеже чаем всемирного Пришествия Христова на всякое время...»[748] Обратим внимание на любопытную особенность первых пасхальных расчетов: церковь заявляла, что никому не известно искомое время, и при этом не предлагала так называемую вечную пасхалию, хотя правила ее составления были уже известны. В этом отношении особенно интересна история другой пасхалии, которую Зосима в 1493 г. поручил составить Геннадию. Новгородский архиепископ продолжил пасхальные расчеты до 70 года восьмой тысячи лет (включительно). В толковании на свою пасхалию Геннадий объяснял правила составления вечной пасхалии. Он впервые описал великий миротворный круг (532-летний период, по прошествии которого числа Пасхи повторяются в том же порядке). Пасхалию теперь можно было составить на сколько угодно лет. Тем не менее Геннадий ограничился семьюдесятью годами. Случайно? Если число 20, скорее всего, плод рациональной мысли митрополита Зосимы, то пасхалия Геннадия такого впечатления явно не производит. Лишь в 1540 г. (прежде чем прошли 70 лет геннадиевской пасхалии) священник новгородского Софийского собора Агафон по поручению Макария составил пасхалию на всю восьмую тысячу лет. В ней подчеркивалось: люди не должны думать, будто до истечения этой пасхалии не может наступить кончина мира. Тексты двух этих пасхалий перекликаются: в геннадиевской наставительно утверждалось: «...да на то плошитися не подобает, но ждати Пришествия Христова на всякое время: безвестно бо сие уставлено»; в пасхалии 1540 г. читаем: «Сей круг великий миротворный индиктион конца не имать, да на то плошитися не подобает»[749]. Таким образом, геннадиевский расчет на 70 лет как бы оставался в силе.
Еще в 1489 г.[750] Димитрий Траханиот, близкий к Софье Палеолог, в ответ на запрос Геннадия, составил трактат «О летах седьмой тысячи». Он повторил азбучную истину, что никто не знает «числа веку», но заявил, однако, — за несколько лет до ожидаемой даты, — что сакраментальное значение имеет число «7», что конец мира наступит «в седмом числе». Если проходит семитысячный год, значит, надо ждать, когда «свершится и от иных седмиц». Траханиот писал: «А уже седмая тысяща съвръшается, то подобает съвръшитися и от иных седмиц или одной, или двем, или и всем. Сиречь седмь лет или 70 или 700, или въкупе седми тысящи и 777, вяще, еже кто весть. Христу глаголющу к учеником своим: о дни же том и часу никто же весть, ни ангели, ни Сын, токмо Отец». Как же быть? «Седьмую же тысящу подобает человеку помнити, заньже от разсуждение сие удръжася в людех, а не верити, понеже ни от Бога сие речено, ни от ангел, ни от пророк...»[751]
Итак, расчет пасхалии на 70 лет вполне символичен. Конец мира, даже по мнению ортодокса, каким был Геннадий, мог наступить в 7070-м или 7077 г. Напряженность в русском обществе возрастала по мере приближения символических дат[752]. Поведение царя в это время не всегда поддается разумному объяснению. А.А. Зимин интерпретировал эти странности тем, что в поступках царя уже можно было обнаружить «первые предвестники будущей опричнины». Так, в сентябре он отправляется в «объезд» по селам, оставив на престоле своего сына Ивана, которому повелевает «о всяких делах, о воинских и о земских, во все свое государство... писати от себя». Около 1562 г. по распоряжению царя была составлена новая духовная грамота, в которой определялся порядок престолонаследия и состав бояр-свидетелей[753]. Никаких сведений об ухудшении здоровья царя у нас нет, и такое беспокойство выдает общую его неуверенность.
Едва ли мы ошибаемся, устанавливая некую гипотетическую зависимость поведения царя от напряженных ожиданий наступления 7070 г., ибо прямым подтверждением этой зависимости служат послания Андрея Михайловича Курбского к Вассиану Муромцеву, старцу Псково-Печерского монастыря, которые, по вполне обоснованному суждению Н. Андреева, были написаны в России, в Дерпте, и — что особенно важно — приблизительно в 1563 г., примерно за год до бегства в Великое княжество Литовское. Князь, еще не ставший публичным оппонентом царя, уже выражал идеи, которые затем будут положены им в основу и посланий царю, и «Истории» о великом князе московском.
А.М. Курбский фиксирует наступление «последних времен» тем, что «разрешен» уже из темницы сатана и «излиял ярость свою на верныя, и прелстил страны многия, и прельщает по вселеннеи, и отступлению от Бога языки научает». «Мысленным оком» и «разумным видением» посмотрим на Восток, — писал Курбский и продолжал: «Где Индея и Ефиопия? Где Египет и Ливия и Александрия, страны великия и преславныя, многою верою ко Христу древле усвоенныя? Где Сирия, древле боголюбивая? Где Палестина, земля священная, от нея же Христос по плоти и вси пророцы, апостали? Где Евтропия, иже бе во премудрости правоверия многи? Где Констянтин град преславныи, он же бысть яко око вселеннеи благочестием? Где новопросиявшия по благоверии Серби и Болгары и их власти высокий и грады преизобильныя? Не вси ли сия преславныя и преименитыя царства в прежних летах единодушно правую веру держаще, и ныне грех деля многих безбожными властели обладаны, от нихъже верныя люди безпрестани прельщаеми, и томими, и на различныя прелести от правоверия отводими; овы ласкании, тщими славами прелестнаго мира сего, овы бедами и скорбми многими понуждаеми...»[754]. А теперь «обратим зрительное души к западным странам...: где Рим державныи, в немже Петра апостола наместники, древнии папа пожиша? Где Италия, от самых апостол благоверием украшена? Где Испания славная, от апостола Павла благочестием насаженная? Где Медиолам, град многонародныи, в немже Амъбросии великии благочестием кормила управлял? Где Карфаген? Где Гапаты нутренныя? Где Германия великая?..»[755]
И только «вся земля наша Руская от края до края, яко пшеница чиста, верою Божию обретается»: здесь и храмов несчитанное число, сколько звезд на небе, и множество монастырей: «им же несть числа — кто весть?» Цари и князья «во православнои вере от древних родов и поднесь от Превышняго помазуются на правление суда». Однако, называя все это перечисленное дарами человеколюбивого Бога, Курбский спрашивает: что же мы сами творим, как оправдываем эти дары? И признается: «Мы же, нечювъствении и неблагодарнии, аки аспиды, затыкая уши свои от святых словес Его, и приклоняемся послушанием паче ко врагу своему, льстящему нас тщею славою мира сего и ведуще нас по пространному пути в погибель»[756].
Князь дальше поясняет, как именно «мы» неблагодарны. Начинает он свои обличения с властей державных, призванных «на власть от Бога». Вместо кротости и смирения в держании праведного суда — свирепость зверей, «неслыханные смерти и муки па доброхотных своих умыслиша». Выделенные слова в этом послании будут повторены Курбским в его первом послании царю: «Почто, царю, силных во Израили побил еси... и на доброхотных твоих душу за тя полагающих неслыханные от века муки и смерти и гоненья умыслил...» Если в послании Вассиану Курбский обвиняет власти вообще, то в первом послании царю — его лично. Не исключено, что в послании к Вассиану Курбский, говоря о властях вообще, имел в виду власть царскую — ведь пишет же он «державные», «призванные на власть от Бога»: подобные апелляции не могли не касаться царя лично, ибо его власть, прежде всего, от Бога. Если это так, то тогда следует признать: князь выражал свое недовольство открыто, будучи еще в России — это, во-первых, и во-вторых, царю могло стать известным настроение Курбского, что, возможно, и послужило причиной размолвки Грозного с воеводой.