Он неловко вышел из алтаря.
Батюшка стоял возле Скоропослушницы, облокотясь на аналой: тоже страдал от духоты. Обычно служба шла в главном храме, но в тот вечер отчего-то была здесь, в Пантелеимоновом приделе. В главном шел ремонт; слышались запахи краски, цемента.
Батюшка отвлекся от исповеди, тоже поглядел как-то сквозь него, но стихарь благословил. «Окно пусть откроют». Странно, он забыл, как звали того батюшку. И как звали седого иподиакона, приходившего всегда за час до службы и готовившего всё. Даже свое имя, то имя, которое было на нем, он помнил как-то неточно.
Получив благословение, ткнулся губами в шершавый матерчатый крест на стихаре. И пошел в алтарь. За спиной снова зашептались, припоминая грехи.
Полез головою в стихарь, попал ею в рукав. Со второй попытки облачился, застегнул пуговку, привел в порядок воротник. Слава Богу.
Окно открыли, воздуха не прибавилось. Началась служба. Он обтерся платком. Голова не то чтобы болела, но была как чужая, снятая с чьей-то близкой по размеру шеи. Вспомнил про опыты по пересадке головы у собак – недавно читал.
«Придите, поклонимся…» (хор).
Воздуха как будто больше стало. Но голова была не его.
«Что бледный?» – спросил диакон, проходя мимо.
Он дернул плечом и улыбнулся.
Первый выход. Почему-то боялся упасть и сжимал свечу.
Выход прошел нормально. Слава Богу.
Нужно было раздуть угли. Сняв кадило, вышел во дворик.
Из соседнего кирпичного здания, как всегда, тянуло сладковатой вонью. Судмедэкспертиза. По-простому – морг.
Перевели его сюда не так давно. Раньше был у Братских могил, на Саламатина. Местные жители всё писали, жалуясь на запах, и дописались: перенесли сюда, вплотную к собору. Не из атеизма (был конец восьмидесятых), просто куда-то надо было девать это хозяйство с бывшими людьми и их запахом. Тут уже епархия принялась писать и жаловаться. Но морг оставался. А потом распался Союз, и до жалоб на неприятный запах вообще никому не стало дела…
Он втянул в себя воздух смерти, раздул кадило и побежал в алтарь. Хотел побежать, но ноги не ускорялись. И пальцы, пока держал кадило, занемели.
«Что как сонная муха?»
Он снова дернул плечом. Сказать, что устал? Все устали. Что голова болит? Так не болит ведь. Хуже, чем болит.
Подал дьякону кадило, перекрестились.
«Пойдешь отдохнешь, может?» – спросил дьякон, выходя из алтаря.
Хор пропел: «Господи, помилуй!» Стоят, нотами обмахиваются.
В открытом окне блеснуло. Потом прогрохотало. «Гром – морг», – подумал он. Морг – гром.
Почувствовал, что теряет себя. Не только голова, но всё тело становилось чужим. Начал молиться, слова разлетались, как прозрачные бусы.
Готовились к выходу на литию.
«Сейчас», – быстро сказал он. Чужие ноги, на которых он стоял, подогнулись, и он полетел в длинную темноту, вместе с бусами и паутинами молний.
Потом был свет.
И еще свет.
«Святой воды!» – сказал голос над ним.
По лицу потекло. Он открыл глаза. Батюшка, зависнув над ним бородой, кропил его. Кто-то расстегнул ему стихарь и верх рубашки. Глаза снова закрылись. «Во двор несите», – приказал в темноте тот же голос. Вдалеке пел хор.
Его вынесли под первые капли. Он тяжело встал, поблагодарил; собрался снова в алтарь. «Посиди, сами дослужим», – ответили ему. Он снова поблагодарил. Ему помогли снять стихарь.
Пространство снова сходилось со временем. Он сел на мокрую скамейку, шел дождь, он не чувствовал его. Стал подпевать хору, звучавшему изнутри, чтобы как-то справиться с радостью, разрывавшей его.
Заседания суда шли каждый день; из Брюсселя прибыл Инквизитор.
Он ждал, что ему назначат адвоката.
Наступила осень; кормили неплохо, с ним были вежливы и терпеливы. Иногда он думал, что это тюремная больница, но не был уверен.
Его окно наполняли двое: осень и небо. Осень была представлена деревьями, тронутыми желтизной. Небо было обычным. Шли дни полнолуния, он глядел на луну и вспоминал, как беседовал с ней в Самарканде. Помнит ли она эти беседы?
Головная боль, старая его возлюбленная, то приходила к нему, то уходила, оставляя разбросанные вещи и скомканную постель.
Адвоката ему не дали. В процессах над еретиками адвокат не полагался. А как же права человека?
Его водили на допросы. Вначале делали укол. «Сыворотка правды?» – спрашивал он. Его шуток не понимали. Это Германия, мой дорогой. Его юмор был изготовлен в другой стране и очень давно; срок годности давно истек.
Турок и Славянин.
Оба в белых халатах на фоне стены. Они разговаривают. Звука снова нет, видно только движение в нижней половине лица. Сокращение губных мышц, подрагивание щек. Умеренное слюноотделение, без которого речь становится чужой и шершавой. Кислотность слюны у Турка выше: недавно позавтракал чем-то мясным.
Теперь можно увеличить звук, только не сильно.
Говорит Турок: «Это уже четвертая операция».
Говорит Славянин: «Да. Первую он перенес в тридцать три года. До этого были жалобы на головную боль, температура, обмороки».
Говорит Сожженный: «Высокая температура, под тридцать девять, глаза горели. Изнутри горит. Пошли к врачам, рядом жила невропатолог, выписала что-то, прошло. Еще несколько лет, и снова. Тогда только появились первые томограммы, два томографа на весь Самарканд. Смотрю, врачи забегали. Начался рост опухоли. Решили убирать опухоль. Ожидались паралич, слепота и глухота. Операция. Начали собирать деньги.
Операция шла шесть часов. Нарколог: не бойтесь, на половине операции не проснетесь. Говорю: я не боюсь. Ложусь на каталку. Спрашивают: трусы сняли? А что не снимаете? Поставили первый катетер. Полная чернота. Проснулся в реанимации. Показывают пальцы. Сколько пальцев? Два. Пять. Медсестра подошла. Спрашиваю: девушка, как вас зовут? Окна закрыты. Лежишь в боксе, соседних пациентов не видишь. Потом перевели в обычное. Кетонал. Гепарин. Капельницы с раствором Рингера. Потом выписывали… Преднизолон. Гормональный. Что еще? Противосудорожные. Действует на мировосприятие. Тяжелые. Весь мир черный, тяжелый. Конвулекс, он легче, такой безнадеги нет, но всё равно – как выстрел в голову; поменяли на топирамат. Топирамат. Как имя какого-то вавилонского демона. Блокирует натриевые каналы…»
Турок и Славянин слушают его внимательно. Потом берутся за руки и начинают медленно танцевать. Вместо музыки звучат отдаленные удары колокола.
На одном из допросов был зачитан его маленький трактат о катехоне.
«Признаете ли вы себя его автором?»
«Да, господин Инквизитор».
«Признаете ли вы его еретическим?»
«Нет, господин Инквизитор. То есть – да. В переводе на немецкий язык многие мысли начинают звучать как ересь».
Он попытался улыбнуться.
Ему кажется, что всё это уже было. Что он даже знает, что будет сказано и сделано дальше.
Да, такое могло быть; он об этом читал. Что время при некоторых поражениях мозга начинало течь в обратную сторону. А при других – «опрокидывалось» пространство. Шло задом наперед. Он сам с одним таким случаем сталкивался. В одной палате лежал. На вопрос об имени сказал: «Ашим». «Хашим?» – переспросил его (на узбека похож не был). «Тен, – обиделся тот. – Ашим!» И накрылся с головой. В палате уже лежал один Миша, и этого стали звать «Задом-наперед». Он и читал так: специально газету ему давали.
Может, и у него, Сожженного, в голове время могло течь своими буквами назад?
Инквизитор поднимается со своего места. Вокруг него, как нимб, сладковатый запах парфюма.
«Послушайте, – говорит он, благоухая, – каждый имеет право на ересь. Проблема не в этом».
Делает паузу. В паузе вместо него говорит парфюм. Но говорит он по-французски и шепотом: понять сложно.
«И даже не в том, что эта ересь слишком похожа на истину, – продолжает Инквизитор. – Истину тоже можно нейтрализовать. Но ваша ересь… как сказать? Она…»
«Хуже, чем истина», – подсказал Сожженный.
Инквизитор посмотрел на него. Молча и устало.
«Всего две цитаты из Священного Писания».
Голос за кадром: «Хорошо. Только не длинные. Среди нашей аудитории есть и неверующие люди, и это…»
«…Может оскорбить их неверие. Понимаю. Но если вас интересует…»
Голос за кадром: «По возможности короче».
Звучат цитаты.
Звучит шум моря.
Ибо тайна беззакония уже в действии. Откуда возникло это море?
Это (может быть) море в заливе Фермаикос. Там стоит город Салоники, по-старому Фессалоники. Там живет (может быть) грек, друг Сожженного по Самарканду. Салоники, второй по величине город Греции. Огромная солонка. Соленое море, соленые ветры, слегка соленые от моря и ветров мужчины и женщины. Там жили те, кому отправлял два послания апостол Павел. Первое и второе Послания к фессалоникийцам.
Они ожидали конца света. Тогда, во времена Павла. Многие оставляли работу, продавали имущество и ждали. Подолгу смотрели в окно. Выходили к заливу, щурились, смотрели. Казалось, весть о конце света должно принести море.
Но море молчало. На песке подсыхали медузы, мусор, обломки раковин.
Они жадно и напряженно ждали прихода Антихриста. Пока не придет Антихрист, не придет Христос.
Шли на городской рынок. Рынок знал всё и был в курсе всего. Ухо христианской общины припадало к мутным волнам рынка в рыбьей крови и луковой шелухе. Но рынок молчал о конце света. В языке рынка таких слов не было: рынок желал быть вечным.
Они покупали на рынке немного еды и шли по нагретым соленым камням.
Апостол Павел писал им: Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь.
Слово «удерживающий» зацепило его.
Надо будет спросить.
Стоял декабрь. Он прошел сквозь Алайский базар, на базаре было холодно, люди закупались к Новому году. Несли длинные бутылки спирта «Рояль». Мужик в веселых спортивных штанах блеснул бутылкой «Наполеона» (паленого, другого не было). Прошли две интеллигентные женщины со шматком мяса в зубах. Не в зубах, конечно, но с таким выражением лица.