– Что это? – Турок перестает тереть колено.
Сожженный медленно достает сверток и разворачивает.
Теперь все трое глядят на него.
– Я так и знал, – говорит Турок. – Медные сандалии! Надо было обыскать вас до подъема.
– У меня их тогда не было. – Сожженный расшнуровывает ботинки. – Думаете, я смог бы эту тяжесть дотащить… Да уберите вы вашу игрушку!
Турок стоит с пистолетом.
Вид у него слегка комичный. Еще эта рубашечка в клетку. А пистолет настоящий. Вон как целится…
Сзади к Турку подходит фрау Фрау. Говорит шепотом, слышно фрагментами: «Не надо, доктор. Такой хороший день…» Трогает его руку, слегка прижимается животом.
Сожженный стягивает носки. Глядит на свои опухшие ступни.
– Хорошо, – говорит Турок. Но пистолет не убирает. – Но если он прыгнет туда, кого завтра будут…
Новая порция дыма накрывает их, Турок заходится в кашле.
– Коллеги, идемте вниз, – громко говорит Славянин. – Мы и так задержались. Надо спуститься до темноты. А этот пусть делает тут что хочет. Хочет – прыгает, хочет… Блин, надо было респиратор взять. Как вы этим говном дышите?
Сожженный достает из сумки белый хитон. Прикладывает к себе. Да, впору.
– А это… что? – кашляет Турок.
Сожженный сам не знает. Возможно, новое изделие портных Фульского короля. Они ведь продолжают шить, эти портные.
– Ладно, я пошел. – Славянин поворачивается, делает несколько шагов.
Останавливается, возвращается, нагибается над кратером.
Шевелит щеками, собирая слюну. Прощальный плевок, дубль два. Качнулся. Бестолковый взмах рукой. Потеряв равновесие, катится вниз.
Турок бросается следом, съезжая по осыпи, спасать… Сожженный, фрау Фрау стоят на краю, глядя вниз.
– Я не вижу их, – она поворачивается к нему.
Он стоит всё в том же белом хитоне. Хорошо бы надеть его на голое тело. Но неохота раздеваться: ветер, дым…
– Они погибли?
– Нет. – Сожженный застегивает пряжку на плече. – Они не могут тут погибнуть… по-настоящему. Это катехон. Завтра они проснутся где-нибудь… В своих телах. Может, даже в своих кроватях. Ну, мне тоже пора…
– Стой! – Она хватает его за руку.
Как только что Турка. Вот и пистолет валяется.
Он отлепляет ее руку; начинает неловко спускаться, клацая медными подошвами.
– А я? – доносится сзади.
Он поворачивается и недолго смотрит на нее снизу.
– Ты останешься. Тебе пока туда нельзя… Ну, видерзеен. – Нащупывает ногой камень поустойчивей. – «Король жил в Фуле дальней…»
Дым становится гуще, он пытается задержать дыхание.
– Зачем тебе это? – доносится сверху ее голос. – Это же не та казнь, которую ты себе придумал. Твоя казнь будет завтра, ты же обдумал ее до мелочей… Там так хорошо подготовлено, всё так, как ты хотел!
Он останавливается, дышит. Простите, милая фрау Фрау, но голоса и воздуха для ответа вам у меня уже нет.
– Завтра… завтра должны казнить как еретика, – говорит он одними губами. – Но прежде я должен уйти как философ. Вам это сложно понять… с вашими салфеточками… А у философов только две… – Он с трудом удерживает равновесие. – Только два варианта. Или уйти в кругу учеников, как Сократ… Вы говорите – это было бы лучше? Но, к сожалению, у меня нет учеников. Ни учеников, ни детей. Фантомы, одни фантомы…
Он заваливается на бок, задрав ногу, сандалия слетает, катится с камнями. Упав на четвереньки, Сожженный как-то удерживается… Приподнявшись, смотрит наверх.
– Остается!.. Вариант Эмпедокла!
Он ловит губами горячий горький воздух. И внезапно, сквозь дым, видит себя.
Да, это он.
В белом хитоне, испачканном сзади. В одной медной сандалии; другая, необутая нога нелепо задрана.
– Эй…
Тот смотрит на него и тоже, кажется, зовет. Его фантом? Но когда он успел его создать? Или… Или это он сам, Сожженный, – его фантом?
Фигуры из пепла. Шевелятся от огня, то становясь видимы, то вновь пропадая.
Надо произнести молитву, думает он. Он пытается вспомнить молитву.
Фигуры из пепла смотрят на него. Кашляя, он пытается сорвать с себя хитон. Не удержавшись, падает и катится вниз, дергая ногами…
Фрау Фрау смотрит на него сверху. Ее трясет от кашля, икоты, слезы висят на щеках и подбородке. Она пытается плюнуть вниз, с третьей попытки ей удается. Она отползает, поднимается, медленно идет вниз, прижимая свой рюкзачок.
Она успела немного спуститься.
Салфетки кончились; вздохнув, она достала из сумки прокладку, вскрыла и теперь вытирает лицо ею. Убирает налипшие на лоб и щеки волосы. Хэнди еще не ловит, она проверяла. Туман почти рассеялся, внизу видны серые поля, небольшой городок с крепостью, белые ветряки… Продолжая осторожно спускаться, она достает зеркальце и глядит в него, медленно двигая губами и поправляя волосы.
Господин Карл Фогель, прадед Сожженного, годы жизни 1870–1915. Фигура из пепла в полный рост, 171 см, в легком летнем костюме и фетровой шляпе. Позади, на расстоянии полутора метров, следы другой фигуры: предположительно, нанятого им для раскопок местного рабочего-мардикёра. Эта фигура почти полностью рассыпалась, сохранились голая рука, сжимающая черенок лопаты, фрагмент головы с маленьким оттопыренным ухом и тюбетейкой и ступня, тоже голая.
Господин доктор Оскар Фогт, двойник Ульянова-Ленина, 1870–1959. Фигура из пепла в белом халате, с частично рассыпавшимися ногами и сохраняющимся горением в левой руке. Лучше всего сохранилась голова с бородкой, полуулыбкой и лысиной. Лысина склонилась над микроскопом, тоже из пепла. «Что вы смотрите там, господин доктор?» Господин из пепла поднимает голову, но, видимо, слишком резко. Голова отрывается и валится вниз, на микроскоп, а оттуда на колени, поднимая белую пыль.
Его величество господин Фульский король. Годы жизни неизвестны; возможно, у него их и не было, ни годов, ни жизни, ни смерти, ничего, кроме моря, женщины и кубка. И дворца в форме улитки, в котором было всегда холодно и светло. Изображен в философском платье, то есть голым. Правая нога полусогнута, что сообщает всей фигуре некоторую неустойчивость. Последние годы (которых у него не было) своей жизни (которой тоже не было) всё делал наоборот: ходил задом наперед, сначала выплевывал пищу, потом начинал ее есть… Поместить в лечебницу его было невозможно, поскольку всё свое королевство, прежде чем оно погрузилось в пучину, он предусмотрительно сделал одной большой лечебницей, в которой сумасшедшие лечили своих докторов. Высота фигуры 180 см, температура пепла низкая, за исключением головы и чресл, еще излучающих тепло. На лице изображено страдание.
Господин Фархад, он же Сожженный Брат, Томас Земан, Иван Ильин… А какая у него была настоящая фамилия? Это неважно. Как и годы жизни. Он был потомком Фульского короля, а потомки Фульского короля не имеют фамилий и даже имен – что бы ни писали им в королевских грамотах, бархатных книгах, паспортах и прочей бумажной, а теперь уже и электронной шелухе. Судить о высоте и достоинствах фигуры сложно, поскольку господин Фархад изображен спящим с натянутым на голову одеялом. Можно лишь полюбоваться складками материи и искусно выполненной рукой, вылезшей наружу. Любоваться, правда, придется недолго: левый край одеяла, покраснев, загорается, и вскоре вся фигура исчезает в огне.
Он открыл глаза на краю кровати; странно, что не упал. Рука свешивалась и почти касалась пола.
Он быстро сел, окно было завешено. Посмотрел на свои опухшие ноги, на живот – обычный утренний приступ отвращения к себе. Когда-то таким не был, что поделать, инквизиция… Он сделал несколько осторожных шагов к окну, расшторил и прищурился. Над тюремным двором висело солнце.
На столике стоит веселая пластиковая бутылка с водой, в ней тоже солнце. Он отвинчивает, несколько глотков. Надо почистить зубы, как учит святой Мойдодырий… Смотрит на часы. Надо же, чуть не проспал.
На стуле лежит пакет с какой-то одеждой. Для чего-то прижимает его к груди.
Из пакета падает желтоватое санбенито.
Поднимает, прикладывает к себе. Да, всё правильно: диагональный крест сзади, огненные языки спереди. А где же остроконечный колпак? Потом, наверное, выдадут.
Дойти до зеркала он не успевает: звонит телефон.
Он осторожно подносит этот звук к лицу.
«Господин Земан? Добрый морген. Готовы?.. Двадцать минут? Хорошо… Публика уже собирается».
Он вошел в ванную и включил воду. Чистить зубы сразу не стал, глядел, как вода вытекает из крана, теплая и прозрачная.
Они вели его по длинному светлому коридору.
На нагрудных карманах у них были вышиты две буквы: SO.
Sanctum Officium, догадался он.
Inquisitio Haereticae Pravitatis Sanctum Officium.
«Святой отдел по расследованию еретических отклонений».
Он вздохнул и потер ладони:
– Куда мы идем?
– К парикмахеру.
В комнате, куда его завели, его усадили на маленький, почти детский стул; блеснули ножницы. На пол сыпались волосы. Запахло пеной, его начали брить.
– Зачем? – спросил он.
– Чтобы не мешали.
Он понимающе улыбнулся. Дрогнули скуловые мышцы, мимические мышцы, мышцы рта. Он не был уверен, что результат этих мышечно-лицевых усилий напоминает улыбку. Тем более понимающую.
Бритье закончилось, он приподнялся и потрогал голову. Голова была чужой и гладкой. Старые швы были на месте. Парень, бривший его, стоял к нему спиной и мыл руки.
– Сейчас вам сделают первый укол.
Сожженный уточнил взглядом, куда будут делать. Понятно. Начал стягивать спортивные штаны (санбенито до бритья с него сняли, оно желтело на стуле). Глядя в блестящую раковину, стал ожидать боли. За спиной зашуршали, вскрывая ампулу.
Он стоял на площади.
Ветер холодил лицо, поднимал и опускал края санбенито. Непривычно зябко было обритой голове. Колпак, выданный перед самой площадью, не согревал. Хотя… Хотя скоро станет тепло и голове, и рукам, и всему. Очень, очень тепло.