Но там, где угасала и замирала в зевотной нерешительности русская тяга к новым просторам, начинала действовать немецкая. Там возникал генерал фон Кауфман со своими усами, усмирял беспокойную Литву и вел войска на Туркестан.
Тут, конечно, нужно сделать абзацный отступ и сказать, что фон Кауфман не был немцем в обычном, физико-химическом смысле этого слова. «Россия не имеет сынов преданнее обрусевших немцев и врагов злее онемеченных русских». Так писал Филипп Вигель, сам на четверть немец и укомплектованный российский патриот. Фон Кауфман был преданнейшим сыном России: той России, которую он и тысячи других обрусевших немцев себе придумали и всем сердцем эту географическую грёзу возлюбили.
Россия, беспредельная, переливающаяся возможностями, как чешуей, вообще легко придумывалась. А придумавшись, соответствовала – до поры до времени. Чему соответствовала? Всему соответствовала. Всё, что о ней ни скажешь, что ни изречешь с ученой кафедры, с амвона или просто с шаткой кухонной табуретки, всё било в точку.
Умом ее не понять? Да уж, куда ее умом с ее просторами, недрами, параллелями и меридианами. Ледяная пустыня? Совершенно ледяная: термометр о том же сообщает. Третий Рим? Разумеется, тут вообще всё ясно тому, кто до трех считать не разучился…
Так и они, обрусевшие немцы, создали себе свою мысленную Россию и полюбили ее, и стали ее обживать, ругать, сечь и обустраивать. И расширять, расширять, расши…
Туркестан с его пустотами, пустынями и пустошами тянул их к себе еще до фон Кауфмана.
Эдуард Эверсман, доктор медицины и философии, уроженец Вестфалии и зоолог. (Медленно загружается усатый портрет…) Побывав в 1820 году в составе русского посольства в Бухаре, тщательно описал местную фауну и нравы. В частности, скорпионов, обитающих в изобилии «в дырах и щелях комнат», и то, как с ними борются при помощи заклинаний. Обратил внимание на светлые лица бухарцев, «не уступающие в своей белизне северным народам». А также на то, что «ни в одной стране, даже в Константинополе, так не процветает любовь к мальчикам, как здесь». «Сам хан держит в своем замке, кроме жен, целую свору (от сорока до шестидесяти) мальчиков, хотя других жестоко карает за подобные преступления». Всё приметил.
Георгий Мейендорф из лифляндских Мейендорфов (еще одни усы). Барон, участник того же посольства, также написал и издал обширный труд о своем посещении Туркестана. Федор фон Берг, граф, тоже из лифляндских нобилей, две экспедиции в Закаспийский край, в 1823 и 1825 годы, измерил высоту Аральского моря (чуть больше чем через полтора столетия в результате колонизации края исчезнувшего).
И, наконец, фон Кауфман, который решительно захватит Туркестан и станет его первым генерал-губернатором.
Захватом этой части географической карты закончилось расширение Российской империи. Тот стремительный танец, в котором сплелись, топая и тяжело дыша, русские и немцы. Запомним эти даты, господа. 1865 год – взят Ташкент. 1868 год – взят Самарканд. 1873 год – взята Хива.
Дальше… дальше будет происходить что-то странное. Пусть пиротехники обеспечат туман. Да, как угодно, с помощью дыма, сухого льда или этой химической дряни, которой теперь пользуются. Должен быть туман. Да, вот так.
Всё так же будет править Россией (выдуманной ею) обрусевшая немецкая династия. Всё так же будут воевать за Россию (выдуманную ими) обрусевшие немецкие генералы и офицеры. Всё так же будут служить России обрусевшие немецкие чиновники, преподавать обрусевшие немецкие профессора, торговать обрусевшие немецкие купцы и рожать в муках обрусевшие немки… Танца уже не будет. Будет медленное движение в наползшем откуда-то тумане. Демоны танца переселятся (вернутся) в Германию, объединенную – мы помним эту дату – в 1871 году.
Восход русского владычества в Туркестане совпадет с закатом мускулистого русско-немецкого государственного организма. Рожденного полтора столетия ранее с присоединением к России прибалтийских провинций, закаленного в походах, крепкого и белозубого. У этого организма появится одышка, болезненное слабоволие, потливость и истеричность. Ум станет даже более изощренным, но руки начнут дрожать, зубы – шататься; ночью его будут душить тяжелые сны.
И еще один файл. В том же самом 1871 году, когда дух немецкой нации, проплясав по России, вернется в объединенную Германию, молодой профессор Ницше напишет свою первую громкую книгу «Рождение трагедии из духа музыки». Где впервые заявит о танце, о пляске как о… Впрочем, вот цитата.
«Еще в немецком Средневековье, охваченные той же дионисической силой, носились всё возраставшие толпы, с пением и плясками, с места на место; в этих плясунах св. Иоанна и св. Витта мы узнаем вакхические хоры греков…»
И еще файл, уже аудио. Вот он, на десктопе. Да, вы угадали. «Полет валькирий». Впервые прозвучавший буквально за год до этого, в 1870-м, в Мюнхенской опере.
«В пении и пляске являет себя человек сочленом более высокой общины…» – умозаключал Ницше.
Вскоре вся эта «более высокая община», вся объединенная Германия завибрирует, задергается, затопочет в жажде нового плясового рывка. Снова, как в эпоху «дионисического немецкого Средневековья» и тевтонских походов, взгляд ляжет на Восток. Экономически это было бессмысленно, к 1913 году на Германию приходилась почти половина российского импорта. Но так же бессмысленно было и завоевание Туркестана; ритмика имперского танца не брала в рассмотрение экономические резоны. Всё рушилось, всякая логика и финансовая сметка, перед танцевальным напором «Полета валькирий». Вот послушайте… Там, тадам, там-там… Достаточно.
Под этот «Полет» начиналась Первая мировая война. «Летают валькирии, поют смычки…» – как писал молодой и метафизически испуганный Мандельштам в 1914 году. Во время Второй мировой звучание «Полета» будет сопровождать кадры немецкой кинохроники с бомбардировкой городов. Там, тадам, там-там…
Россия не останется в накладе. Будет мобилизован весь русский балет, прошедший триумфальным дионисическим походом по Европе перед самой Великой войной. Навстречу тевтонскому язычеству будет двинуто славянское – страшной и скандальной «Весны священной». Поставить? Сейчас… Впрочем, нет, не стоит.
Ответом «Полету валькирий» стали даже не машинообразные пассажи из «Весны священной», не сразу оцененной. Ответом стали «Половецкие пляски», чей кипящий дионисизм был воспринят и подхвачен мгновенно, с первой же европейской премьеры в 1909 году. «Пой-те! пес-ни! сла-вы! ха-ну!..»
То, что пели это не русские валькирии, а половецкие, и славили не князя, а своего степного хана, не имело значения. Пели по-русски. Да и где все эти половцы? Давно завоеваны и большей частью слились, смешались с этими русскими.
Как писал – открываем новый файл – министр иностранных дел Германии фон Ягов в своем меморандуме 2 сентября 1915 года (Великая война уже гремела): «Русская раса, частично славянская, частично монгольская…» Продолжить? «…Является враждебной по отношению к германско-латинским народам Запада, несмотря на влияние западной цивилизации, открытое для нее Петром Великим и германской династией, которая последовала за ним».
Клочья искусственного тумана. Из одного угла сцены раздается «Полет валькирий», из другого гремят «Половецкие пляски», из обоих выбегают мужчины с выпученными от восторга глазами, солдаты и офицеры двух армий. И падают под взрывы, вскидывая руки и ноги, уже в ритме совсем другой, запредельной музыки…
Она оторвалась от монитора и повернула затекшую шею.
Сожженный стоял позади и улыбался.
Итак, она опять думала его мыслями. А казалось, что своими…
– Что стоишь, как Мона Лиза?
– Почему Мона Лиза? – Он присел рядом на край кресла, неприятно сдавив.
– Потому что… Куда уселся? Потому что улыбаешься, как… Встань, слышишь?
Нет, она никогда не напишет этой книги. Он будет непрерывно посылать в нее свои идеи. Своими разговорами, своей этой улыбкой, просто стоянием рядом. Встал, а всё болит… А для книги столько идей не нужно. Для книги нужна методология. Редкие архивные материалы. Грамотно оформленные сноски…
Ей стало немного неловко, что она согнала его. Слегка погладила его по пояснице.
Ей хотелось еще раз послушать «Полет валькирий», но пальцы стали какими-то ватными. Такое уже бывало с ней в эту береме… (она почему-то не любила произносить это слово целиком). Стала закрывать файлы.
– Ты бы лучше сейчас не работала с этой темой. – Сожженный отошел немного и, судя по скрипу, уселся на диван.
– Почему?
– Темное это всё. Темное, скользкое время. Люциферианское. – Снова заскрипел диваном. – Перед той войной, – уточнил, хотя и так поняла, спасибо, не дура.
– А сейчас – светлое?
Выключила комп и повернулась к нему. У нее еще пара срочных переводов…
– Для ребенка это плохо, – сказал вместо ответа. – Нужна другая музыка, другие мысли.
– Церковные? – Разговор начинал ее злить.
Он тихо слез с дивана и подполз к ней на коленях. Уткнулся лицом в живот.
Стало тепло, и грустно, и щекотно.
Она чувствовала, как шевелятся его губы. Молится? Она прислушалась. Но до нее звук не доходил. Осторожно отстранила его голову:
– Я устала.
Он поднялся, она быстро сжала его ладонь. Она не виновата, что должна, должна написать эту книгу. Что эта книга растет в ней и давит и что он со своими подвижными горячими мыслями имеет к этому не последнее отношение…
– Кстати, – он весело отряхнул колени, – Матвей приехал.
– Кто?
– Матвей. Помнишь, я тебе говорил? Еврей. Из «сиабских мудрецов». Ну, который еще «евремя» придумал.
– И что?
– Прилетел вчера. Мне написал. Нет, мы не переписывались. Как-то разыскал. Может, через Грека.
Она снова слушала его вполуха. Он продолжал что-то рассказывать, потом стал переодеваться и искать майку, продолжая говорить. Надев майку и серые брюки, поцеловал ее и ушел. Встречаться со своим этим… Матвеем. Мог бы и ее, между прочим, позвать. Она бы и не пошла, у нее и здесь сто