лько дел… Стол, например. Очень грязный, давно тоскующий по тряпке с мылом. Баба Марта за такой стол бы ее морально убила.
Она вышла во двор, погладила собак и закрыла дверь. Строго посмотрела на небо (был вечер). И снова пошла к воротам, кто-то звонил. Залаяли собаки.
На пороге стоял Сожженный. Вернулся. Мобильник забыл.
– Слушай, ты не помнишь, как его зовут?
– Кого?
– Ну, друга… с которым сейчас встречаюсь.
– Как евангелиста. – Она улыбнулась. – Мат-вей. Пойти с тобой?
– Да. – Сожженный засовывал хэнди в карман. – Конечно… Только быстрее.
– Ладно, иди сам. У меня тут… – Она хотела сказать «стол», но поняла, что мыть его сейчас не будет. – Свое хоть имя помнишь?
Он уже был за воротами, что-то крикнул оттуда.
Она постояла, погладила щеку, куда Сожженный мог бы сейчас ее поцеловать, но почему-то не сделал этого. Поглядела на насыпавшиеся виноградные листья, которые бабы-Мартина половина в ней требовала подмести… И вернулась в дом полежать и сосредоточиться. «Мат-вей… Мат-вей…» – зачем-то вертелось в голове.
«Мы, представители немецкой науки и искусства, заявляем перед всем культурным миром протест против лжи и клеветы…
На востоке земля полита кровью женщин и детей, убиваемых русскими ордами, а на западе пули “дум-дум” разрывают грудь наших воинов. Выступать защитниками европейской цивилизации меньше всего имеют право те, которые объединились с русскими и сербами и являют всему миру позорное зрелище натравливания монголов и негров на белую расу.
Без немецкого милитаризма немецкая культура была бы давным-давно уничтожена. Верьте нам! Верьте, что мы будем вести эту борьбу до конца как культурный народ, которому завещание Гёте, Бетховена, Канта так же свято, как свой очаг и надел».
Что?.. Да, надо поставить сноску.
«Манифест девяноста трех». Опубликован 4 октября 1914 года во всех крупных немецких газетах под заголовком «К культурному миру». Ответ на обвинения в варварстве после того, как в августе 1914 года германская артиллерия сровняла с землей бельгийский Лёвен.
Она аккуратно оформляет сноску.
Инициатором и автором «Манифеста» был не немец… Точнее, немецкий еврей. Плодовитый драматург, поэт, публицист и переводчик Людвиг Фульда.
Фульда… Да, город в двух часах езды от Эрфурта, она бывала там студенткой. Там, кажется, сожгли какую-то ведьму или не ведьму; она видела забавный памятник.
Людвиг Фульда. Может, нужно добавить в книгу еще одну главу? Если немцы и русские, то должны быть… Да. Особенно с началом Великой войны. Обезумевшие интеллигентные немецкие евреи, они так любили свою (выдуманную ими) Германию. Так любили ее поля, покрытые цветами. Ее реки, текущие мёдом, молоком и мазутом. Ее упругие ветра, ее армию, ее веротерпимость (косматый и клыкастый антисемитизм топтался покуда где-то в глубине сцены). Ее церкви и фабрики. Когда началась Война, они были готовы сражаться за нее. С этими «русскими ордами». Как за свою родину.
У самого Фульды было стихотворение Heimat, «Родина». О том, как тоскует он по Германии, когда отдаляется от нее, как перелетная птица. Как глотает слезы в разлуке с ней, «безмолвной богиней моей колыбели и подругой детских игр»… Он, Фульда, и правда был патриотом: побывав в 1937 году в США, он вернется в Германию, что было равносильно самоубийству. Вскоре он его и совершит в прекрасном и ветреном Берлине. Der Selbstmord. И «безмолвная богиня его колыбели» этого даже не заметит; у нее будут другие заботы.
Итак, может, добавить о них главу?
Она подумает над этим.
Вместо этого она думает о другом.
Она поглаживает живот, слегка массирует грудь. Она – вспоминает.
Воспоминание поднимается откуда-то снизу, от живота, и наполняет чем-то мягким. До головы оно не доходит. Если бы дошло до головы, его можно было бы остановить, надавив на него всем головным мозгом, всей его тяжестью. Но воспоминание растекается в груди, играя и переливаясь, как мартовская лужа.
Дело и правда было в марте. Один из последних ее визитов к матери.
Она зашла в гэдээровскую пятиэтажку, заселенную турками, украинскими беженцами и другими шумными и невеселыми людьми. К их числу относилась и ее мать; хотя после смерти Дато стала тише, а после операции совсем убавила звук. Приходилось даже переспрашивать; мать сердилась и начинала тихо кричать.
Воздух на улице был весенним и вкусным; в подъезде эта свежесть пропадала. Что ни делали с этими гэдээровскими пятиэтажками, как ни «реновировали» и ни раскрашивали в клоунские цвета, внутри стоял всё тот же блеклый запах. На что он был похож, она не могла сказать. Но всегда его узнавала и даже слегка улыбалась ему. Привет, старый знакомый.
После недолгих поисков ключа она открыла дверь. Последние остатки весеннего воздуха исчезли, навалились запахи умирающей квартиры. Бесполезных вещей и книг. Горьковатый запах биотуалета. Мать уже не пользовалась им, вставала и медленно ходила по квартире; но для чего-то берегла. «Может, пригодится». Так она говорила и про старые журналы, старые колготки, про два поломанных утюга и мертвую стиральную машину, занимавшую полкоридора.
Мать сидела перед бормотавшим по-русски телевизором. «Заходи… Скоро кончится». Шли новости, мать вглядывалась в экран. Нажала на пульт: «Ерунда какая-то на постном масле…» Повернулась к ней: «Масло, говорят, подорожало… Ты в курсе?» Она пожала плечами. Мать покачала головой, явно не одобряя ее легкомыслия.
«В России подорожало, – вздохнула. – Значит, и здесь подорожает».
«Почему?»
«Потому что Россия их кормит. Откуда, думаешь, половина продуктов? Только этикетки свои клеят. А внутри всё наше».
Она кивнула. Спорить было бесполезно, хотя мать, наверное, именно этих споров и неравнодушия от нее и ждала.
Потом они разговаривали. Разговаривала мать; а она сидела молча, как всегда, не слушая.
«Ага, конечно», – кивнула она, заметив, что мать замолкла и щурится на нее.
«Ты слышала, что я тебе сказала?»
«Да, что Роберт уже две недели не звонил», – сгенерировала нужный ответ.
«Не две, а две с половиной».
«Хочешь, наберу его сейчас?»
Роберт (брат) жил в Канаде и большого желания коммуницировать не проявлял.
«Не надо, – заволновалась вдруг мать, – ко мне сейчас придут… Причешешь?»
Мать стала искать пропавшую щетку, ругая ее разными словами.
«А кто придет?»
«Из еврейской гемайнды… На вот, – протянула ей щетку с клоком седых волос. – У них там проект по реабилитации… А-а! Осторожнее, не жопу же причесываешь!»
Потом она помогала ей влезть в кимоно. Кимоно было с батумских времен и надевалось в самых торжественных домашних случаях. В середине одевания мать накричала на нее и повалилась на диван. Было видно, что только с трудом наложенный макияж удерживал ее от того, чтобы не разреветься. Анна сжала губы и стала собираться. Мать с трагическим видом наблюдала за ней с дивана.
Раздался звонок.
За дверью оказался спортивный еврейский парень в очках а-ля Гарри Поттер. Вынул наушники, поздоровался. Мать неожиданно ловко поднялась с дивана. Парень вымыл руки, задел стиральную машину и с улыбкой вошел в комнату. «Как вы себя чувствуете, фрау Елена, после прошлого сеанса?» – спросил мертвым правильным языком. Так они все говорят, привезенные в Германию в детстве. И она бы так говорила, если бы не мотания по России… «Гораздо лучше. – Мать разглаживала на бедрах кимоно. – И можно просто Елена, мы ведь уже договорились?»
Анна вышла на кухню. Выбросила почерневшие бананы, скомкала пакеты. Из комнаты заиграла музыка.
Посередине комнаты топталась мать с этим накачанным очкариком. Он вел ее то вправо, то влево. Лицо матери было неприятно счастливым.
«Это танцетерапия, – сообщила, продолжая передвигать ногами. – Чудеса творит».
Анна попрощалась, собрала мусорные пакеты и вышла.
В подъезде поставила пакеты на плиточный пол. Музыка продолжала глухо доноситься из-за двери.
Задумалась. Потом сделала несколько быстрых танцевальных движений. Несколько поворотов вокруг своей оси, как дервиши в Конье…
Подхватила мусорные пакеты и застучала вниз по ступенькам.
Итак, переводим курсор снова назад. Мать, пляшущая с этим иудейским Гарри Поттером. Она, с щеткой в руках. Черно-белый Людвиг Фульда. «Полет валькирий»… Еще. Да, вот они вдвоем с Сожженным, он натягивает брюки. Выходит во двор, уходит на встречу с этим… Возвращается. «Слушай, ты не помнишь, как его зовут? – Кого? – Ну, друга… с которым сейчас встречаюсь. – Как евангелиста, Мат-вей». Это уже было. Но она снова смотрит, глотает колу, покусывает губы.
Сожженный уходит. Она с собаками остается.
Не надо было отпускать его на эту встречу.
Он сам где-то писал, что, когда мужчина вырастает… Уходит из дома и находит женщину. Эта женщина должна медленно и незаметно убить его друзей. Неважно как. Женщина всегда найдет способ, как убить его друзей. Пусть остаются только случайные знакомые и деловые партнеры, они неопасны. Когда все его друзья убиты и оплаканы, она наконец сможет надеть на него серое платье. Для чего, она не знает сама. Он будет стоять в нем, кривоногий, растерянный, а она будет гладить его по твердой спине и что-то говорить. Что друзья у него еще будут, и даже лучше (если они будут, она их тоже убьет).
Зачем она отпустила его на эту встречу? Надо было сказать, что ей плохо. «Слушай, ты не помнишь, как его зовут?»
Она могла бы даже не упоминать о нем. Просто вычистить все эпизоды с ним; это очень просто, Ctrl+С, «Матвей», и везде удалить. Заменить пробелом.
В тот вечер Сожженный вернулся с ним. С этим пробелом. Хотя это был еще не пробел, это был легкий, сразу понравившийся ей человек. Нет, не сразу. Потный, с залысинами. Похожий на этого актера… Сашу Барон Коэна. Все мужчины, о которых ударяла ее жизнь, были похожи на каких-то актеров. Кроме Сожженного, наверное.